Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 2

Я отвернулся от пролома.

— Надо убирать их, Карл Иванович, — сказал я, возвращаясь в состояние автомата. — Иначе нас добьёт холера.

— Согласен, — кивнул ротмистр, налегая на алебарду. — Работы много. А рук мало.

Мы стояли посреди поля смерти, два измотанных, израненных человека из разных миров, объединённых одной кровавой ночью. Вокруг гудели мухи, начиная свой пир, солнце поднималось всё выше, обещая жаркий день, а в моей голове продолжал щёлкать невидимый счётчик, подводя итоги самой страшной инвентаризации в моей жизни.

Прохор проверял раненых в лекарской избе, а я снова спустился по скрипучим ступеням в наш «лазаретный» погреб. Увесистая дубовая дверь отсекла солнечный свет и гул внешнего мира, оставив меня наедине с тусклым светом и звуками человеческой боли.

Первое, что снова ударило в нос массивным кроссом, будто от Майка Тайсона, — запах.

Меня встретила странная, почти медицинская смесь. Да, здесь пахло кровью — густо, железно. Пахло потом десятков горячечных тел и страхом, который, кажется, имеет свой собственный кислый аромат. Но сквозь всё это пробивался резкий, уксусный дух.

Воздух относительно чистым. Никакой спертости.

— Окна держим открытыми, как ты велел, батя, — пробурчал кто-то из санитаров, заметив мой взгляд на приоткрытые продухи под потолком.

Я кивнул и шагнул вглубь.

Зрелище было не для слабонервных. На соломе, поверх которой были брошены грубые рогожи, лежали люди. Десятки людей. Казаки, рейтары, молодые парни и мужики в возрасте. Кто-то стонал сквозь стиснутые зубы, кто-то бредил, мечась в горячке, выкрикивая имена матерей или моля Бога о пощаде, которой здесь было так мало.

Я шёл между рядами, стараясь не наступать на чьи-то конечности, и чувствовал себя Данте, спустившимся в очередной круг ада. Только черти тут были не с вилами, а с железными щипцами и корпией (раздёрганной на волокна тканью), и носили они грязные фартуки.

Мой взгляд искал одну конкретную фигуру.

В самом дальнем углу, на отдельной, чуть приподнятой лежанке, лежала она.

Белла.

Сердце пропустило удар, потом ещё один, и застучало где-то в горле.

Она была бледной. Нет, не так. Она была прозрачной. Та смуглая кожа, которая всегда светилась жизнью и степным солнцем, теперь напоминала старый пергамент. Лицо осунулось, под глазами залегли иссиня-чёрные тени.

Но она была жива.

Её грудь слабо, но ритмично поднималась и опускалась.

Я подошёл и плавно опустился на край топчана. Спина отозвалась резкой болью, но я не обратил внимания.

Её глаза были закрыты. Длинные чёрные ресницы неестественно контрастировали с белизной лица.

Я осторожно взял её руку. Она была холодной, словно ледышка. Тонкие пальцы, обломанные ногти с въевшейся в них сажей — следы вчерашней битвы, когда она таскала вёдра и перевязывала раненых под огнём.

Я просто сидел и держал её ладонь. Молча.

Слова? Какие тут к чёрту слова? Все красивые фразы, все пафосные речи сгорели этой ночью вместе с конюшней. Осталась только звенящая пустота и это слабое, но упрямое биение пульса под подушечками моих пальцев.

Тук… тук… тук…

Самый важный ритм. Важнее любого барабанного боя.

Вдруг её ресницы дрогнули. Она медленно, с усилием открыла глаза.

Огромные, тёмные омуты. В них плавала боль и туман наркотического сна (Прохор наверняка напоил её маковым питьём), но в глубине… О да, в глубине всё ещё тлела та самая шальная, упрямая искра. Искра той самой женщины, которая могла послать к чёрту сотника и рассмеяться в лицо смерти.

Она сфокусировала взгляд на мне. Уголки её губ, разбитых и сухих, дрогнули в попытке улыбнуться.

— Ты опять пришёл грязный, как чёрт… — прошептала она. Голос был тихий, шелестящий, как сухая трава на ветру. — Я же просила… Семён… хотя бы лицо мой, когда со мной встречаешься…

В горле встал колючий ком. Жгучий, предательский. Глаза защипало. Я? Плакать? Я, продавец, видавший виды, циник и попаданец, который только что хладнокровно добивал врагов?

Я резко отвернулся, делая вид, что поправляю повязку на своей руке. Моргнул пару раз, прогоняя влагу. Нельзя. Не при ней. Она и так на грани, ей нельзя видеть, как её «железный» десятник пускает сопли.

— Воды в остроге мало, Белла, — прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вся на тушение ушла. Да и не до красоты сейчас.

Она слабо сжала мои пальцы. Почти неощутимо.

— Дурак ты… — выдохнула она, и в этом слове было больше нежности, чем во всех любовных сонетах Шекспира.

Я почувствовал движение сзади. Обернулся.

Ко мне подошёл Прохор, переместившийся из избы в погреб.

Мой верный помощник по врачебным делам гарнизона.

Он осунулся. Его лицо посерело от усталости, глаза словно ввалились, но взгляд был ясным. Трезвым. А руки… К дисциплине и гигиене я его приучил надёжно — он вытирал руки о тряпку, и тряпка эта была белой.

Хотя… не могло не броситься в глаза, что эти его руки тряслись мелкой дрожью — сказывалось напряжение бессонной ночи за импровизированным операционным столом.

Он подошёл, деловито оглядел Беллу, поправил моховую повязку на её боку.

— Ну, что, батя, — сказал он, и голос его звучал глухо, но уверенно. — Напоминаю состояние. Рана у неё дрянная была. Глубокая. Но до большой жилы не достало, ангел-хранитель отвёл. Я зашил. Крепко зашил, чтоб не разъехалось.

Он кивнул на столик рядом, где стояла бутыль с мутноватой жидкостью.

— Спиртом промыл, как ты учил. Не пожалел, хоть сердце кровью обливалось добро переводить. Мхом чистым обложил, этим твоим, болотным. Будет жить, Семён. Шрам останется, конечно, на полбока, но… краше только будет. Боевая баба.

«Болото умеет хранить чистоту лучше любой избы…» — я слушал его, и во мне росло странное чувство. Смесь облегчения и глубокого, настоящего уважения.

— А Митяй? — спросил я.

— В горячке Митяй, — Прохор нахмурился. — Плечо ему развалили знатно. Но держится. Крепкий он, жилистый, как корень. Если зараза не пойдёт — выкарабкается.

Он устало протёр лицо рукой.

— Ещё семеро тяжёлых. Очень тяжёлых. Двое… — он махнул рукой в сторону дальнего угла, где лежали неподвижные тела, накрытые рогожей с головой. — Двое… — он махнул рукой в сторону дальнего угла, где накрытые рогожей неровно, с надрывом дышали люди. — До вечера не дотянут.

Я встал с топчана и посмотрел ему прямо в глаза. Прохор чуть ссутулился под моим взглядом, ожидая, наверное, очередного нагоняя за санитарию.

— Ты спас её, Прохор, — тихо, но твёрдо сказал я. — И Митяя. И ещё многих тех, кто там лежит. Ты сделал не меньше, чем герои с саблей на стене.

Грузный мужик шмыгнул носом. Его лицо пошло красными пятнами (наверное, я предположил, в тусклом свете это было не разобрать), он смущённо отвёл глаза и начал теребить край своего фартука.

— Да ладно тебе, Семён… — пробубнил он. — Чего уж там. Это всё… правила твои дурацкие. С мытьём этим рук, с кипячением… Я-то что? Я просто руками работал. Резал да шил, как умею.

— Вот именно, — я положил руку ему на плечо и сжал. — Именно что работал. Иди отдохни хоть час. Ты нужен нам живым.

Он кивнул и поплёлся к выходу, шаркая ногами. Великий хирург семнадцатого века. Потрёпанный ангел-хранитель нашего острога.

Я снова повернулся к Белле. Она всё это время смотрела на нас полуприкрытыми глазами. Сил говорить у неё почти не было, но я видел, что она всё понимает.

Мне нужно было уходить. Наверху ждал хаос, ждал Орловский, ждали похороны. Но перед уходом мне нужно было попросить её об одном. О небольшом усилии ради неё самой. Я переживал…

Я наклонился к самому её лицу. От неё пахло травами и немного — тем самым простым, грубым лавандовым мылом, которое я подарил ей некоторое время назад (сделал сам, вспомнив уроки химии, но это другая история).

— Белла, — прошептал я. — Ты сейчас спи, набирайся сил. Ешь всё, что Прохор даст, пей всё, что нальёт. Ты должна встать на ноги. Я всегда рядом.