Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 27

Я смотрел на его протянутую руку.

— Это долг чести, Семён, — добавил он жёстко. — А немец свои долги платит. Всегда. Запомни.

В моей голове, где до сих пор отголосками гудело эхо выстрелов, щёлкнул холодный расчёт.

Это был подарок судьбы.

Фон Визин — не просто служивый. Он дворянин. Офицер. Человек с именем, которое весит в Москве. Его слово может открыть двери, что для безродного казака, пахнущего навозом, степью и уксусом, закрыты дубовыми засовами. Его рекомендация стоит дороже пуда золота. Конечно, и после осады Тихоновского острога он выказывал мне уважение. Но теперь это становилось личным обязательством, скреплённым кровью, спасением жизни.

Вслух я ничего из этого, конечно, не сказал.

Я протянул руку и сжал его ладонь. Крепко. Чувствуя горячую, влажную от пота кожу.

— Всегда рад служить, Карл Иванович, — ответил я. — Мы из одного котла кашу ели, плечом к плечу против одних врагов стояли. Вы для меня боевой брат и человек доблести. Для меня честь подставить вам своё плечо — в остроге, в балке… да где угодно.

Фон Визин усмехнулся — бледновато, через боль, но искренне. Уголки его глаз собрались в лучики морщин. В этом взгляде я увидел то редкое для здешних мест чувство — глубокое уважение равного к равному.

— За это, есаул, я тебя и уважаю, — тихо сказал он, не разжимая руки. — За то, что слово твоё с делом сходится. Нынче это редкость. В Москве таких людей мало. Ох как мало. Береги себя. В столице найдутся охотники и совесть твою купить, и честь на прочность испытать. Не продавай. И не ломайся.

— Постараюсь, Карл Иванович, — усмехнулся я. — Дух у меня крепкий.

Он сжал мою руку ещё раз, коротко и сильно, и отпустил.

— Помоги встать, боевой брат, — поморщился он. — Нам ещё до Москвы добираться. А мне совсем не по нраву лежать в этом овраге. Не для того ты меня штопал, словно добрый кафтан.

Я подставил ему плечо. Ротмистр опёрся на меня уверенно.

Мы поднялись. Его дыхание было хриплым, однако шаг оставался твёрдым.

Рейтары, кто остался цел, уже деловито, без паники, обирали наших мёртвых. Оружие, пороховницы, сапоги… Ничего нельзя оставлять. Это ресурсы. Да и хоронить придётся наспех, в неглубокой яме, привалив камнями: копать в этой каменистой почве могилы некогда и особо нечем.

С нескольких бездыханных вражин, которые всё же остались, тоже сняли всё необходимое.

Мы потеряли темп. Мы потеряли людей. Мы потеряли часть припасов — одна бочка разбилась, пару мешков с продовольствием были разрезаны и содержимое вывалилось в грязь.

Но мы были живы.

— Грузите раненых на коней, — приказал фон Визин своим, кивнув и мне. — Убитых… в овраг, камнями засыпать, прочитать молитву. И уходим. Быстро. Пока эти крымцы или ногайцы не вернулись с подмогой.

Впереди лежала дорога на север — долгая, холодная и решающая.

Мы отползали из этой проклятой балки, как побитые псы, только с той разницей, что зубы у нас все ещё были на месте и скалиться мы не разучились. Колонна двигалась медленнее, чем дозорная черепаха, с оглядкой и короткими остановками, словно сама балка не хотела выпускать нас живыми. Каждый куст, каждый подозрительный валун на склоне теперь вызывал у рейтар желание выпустить туда свинцовый привет, не спрашивая пароля, — слишком свежа была память о том, как из такой же безобидной тени уже вылетала смерть.

Фон Визин ехал во главе, выпрямив спину так, будто проходил торжественно на плацу перед самим Михаилом Федоровичем. Его выдержке можно было только позавидовать. Я держался рядом, поглядывая на его повязку и на окрестности одновременно. Гнедой подо мной переступал ногами, нервно косил глазом на кусты шиповника и всем своим видом показывал, что ему эта экскурсия по местам боевой славы совершенно не нравится.

Уцелевшие рейтары ехали плотно, ощетинившись карабинами. Стволы смотрели во все стороны, превращая наш маленький отряд в подобие ежа, который очень не хочет, чтобы его трогали. Раненые, уложенные на телегу с подстилкой из попон от погибших лошадей и тулупов, молча терпели тряску. Только иногда кто-то шипел сквозь зубы на особо глубокой рытвине.

Бугай замыкал шествие. Он всё ещё был в лёгком состоянии боевого транса, похожий на заведённую пружину, которую достаточно задеть, чтобы она мгновенно распрямилась. Взгляд его скользил по склонам, не задерживаясь ни на чём, но замечая всё. Сабля покоилась в ножнах, однако его рука лежала на рукояти так, словно приросла к ней, и пальцы едва заметно подрагивали, сохраняя память о недавней рубке.

Постепенно мы вышли на более-менее ровное плато, смеркалось. Закатное солнце уже заливало степь тускло-алым светом, который слишком уж напоминал о том, что мы оставили в балке.

— Привал, — скомандовал фон Визин. Голос у него был ровный, но я слышал в нем скрежет усталости.

Лагерь разбивали молча, по-военному скупо. Никаких лишних разговоров, смешков или баек у костра. Люди просто хотели упасть и забыться, но дисциплина держала их в вертикальном положении. Дозоры выставили двойные.

Я взял аптечку и подошёл к Гнедому, осторожно проверяя, как держится порез после перехода. Кровь не сочилась, края раны оставались ровными, без лишней припухлости и дурного запаха. Провёл пальцами вдоль разреза, нащупывая, нет ли скрытого разрыва или нагноения. Всё держалось чисто.

Разбавил спирт водой и аккуратно промыл рану свежим лоскутом, снимая дорожную пыль. Гнедой дрогнул кожей, тяжело выдохнул, но стоял смирно. Я гладил его и тихо, мягко говорил с ним, чтобы он не дёргался.

Когда кожа стала чистой, дал ей обсохнуть и тонко прошёлся дёгтем по краям раны, чтобы защитить от мух.

После этого я подошёл к ротмистру. Он сидел на развернутой попоне, поморщившись, когда попытался поудобнее устроить покалеченную руку.

— Позвольте, Карл Иванович, — я присел рядом, подготовив свой нехитрый медицинский арсенал.

— Валяй, есаул, — кивнул он и рассмеялся, не впадая в уныние после произошего. — Только не делай такое лицо, будто меня сейчас соборовать будешь. Живой я, хах!

Я аккуратно, стараясь не тревожить лишний раз плоть резкими движениями, размотал тряпицу. В нос ударил резкий запах дегтя, смешанный с запахом запекшейся крови. Я осмотрел шов.

Честно говоря, я был готов к худшему, хотя и понимал, что обработал рану добротно. В полевых условиях, с грязью под ногтями, потом на теле и пылью в воздухе, словить нагноение — раз плюнуть. Но здесь… Края раны были чистыми, розовыми, чуть припухшими, но без той зловещей красноты, которая кричит о начинающемся воспалении. Моя паранойя насчет дезинфекции и прокаливания иглы дала плоды.

Для полной уверенности рано было делать серьёзные выводы — пик проблем, если они вообще есть, часто приходится на сутки и позже. Но пока что всё шло как надо.

Внутри разлилось тёплое чувство. Но не гордость, нет. Скорее, то самое спокойное удовлетворение знатока своего дела, которое испытывает сапёр, когда перекусывает красный провод, а таймер замирает на одной секунде. Пронесло. Обезвредил.

— Ну, как там? — спросил фон Визин, не глядя на рану.

— Жить будете, — констатировал я, с улыбкой, смачивая чистый лоскут спиртом. — Шов чистый. Схватилось хорошо. Как на собаке… простите, как на благородном дворянине заживает.

Ротмистр хмыкнул.

— Рука немецкая, качество гарантировано, — пошутил он, но тут же поморщился, когда спирт коснулся чувствительной кожи.

Дитрих в это время колдовал неподалёку над ранеными рейтарами, периодически подходя ко мне, чтобы взять необходимое из аптечки. Я краем глаза видел, как он меняет повязки парням. Движения у него были скупые, точные. Видно, не впервой латать дыры в человеческой шкуре.

Я наложил свежую повязку, затянул узел — крепко, но так, чтобы не нарушить кровоток. Фон Визин пошевелил пальцами здоровой руки, проверяя ощущения.

— Спасибо, Семён, — тихо сказал он. — Рука у тебя лёгкая. И голова светлая. Редкое сочетание. Обычно либо дурак с золотыми руками, либо умник криворукий.