Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 26

Тело всё ещё воюет. Разум уже стоит в тишине балки. Да уж… Ситуация.

Что-то меня не на шутку понесло в медицинские дебри. Видимо, тоже своеобразное последствие стрессовой реакции…

— Семён… — раздался хриплый голос рядом.

Фон Визин. Он сидел, прислонившись спиной к колесу перевёрнутой телеги, и был немного бледен. Повреждённая левая рука висела плетью, кровь уже пропитала весь рукав, но не капала, к счастью. Моя тампонада и тугая повязка помогла.

— Вы живой, Карл Иванович? — спросил я, наконец почувствовав в теле постепенный «отходняк».

— Да… Живой. Плечо… гм… терплю.

Я огляделся.

Картина была безрадостная. Туман и дым немного рассеялись, и теперь балка напоминала декорации к бюджетному слэшеру.

Недалеко от разбитой телеги мертвецки лежали наши.

Трое рейтар — молодые, крепкие парни, с которыми я ещё вчера вечером делил сухари у костра, — больше не встанут. Одному стрела вошла точно в горло, под край горжета. Второму вонзили кинжал в ухо по рукоятку. Третьему отсекли обе руки (для демонстративной жестокости, когда кружили над ним, как коршуны, смеясь и улюлюкая), и он умер в считанные минуты от быстрой массивной кровопотери. Они лежали в неестественных, ломаных позах, лицом в грязь. Ещё один, дозорный, лежал чуть поодаль, пронзённый пикой.

Четверо раненых сидели ближе к склону склона. Один баюкал пробитую ногу, второй, держась за голову, тихо матерился по-немецки, у ещё двух были ранения рук. Рейтар Дитрих, лекарь их группы, переживший осаду Тихоновского острога и нынешнюю схватку в балке, суетился рядом с ними, стараясь помочь каждому. Я же по умолчанию был кем-то вроде личного доктора ротмистра и Бугая.

Итого, четверо погибших, пятеро раненых, учитывая фон Визина. Печально, конечно, но, выражаясь сухим военным языком, легко отделались. Могло быть и хуже.

Гнедой, мой верный конь, стоял понуро, опустив голову. Я заметил, что на его крупе виднелся порез от сабли, очевидно татарской; по ноге подтекала кровь, но он, умница, даже не дёргался, только мелко дрожал кожей.

Я чертыхнулся и сразу пошёл к нашей походной аптечке, что лежала уже подле Дитриха. Вытащил флягу со спиртом, лоскуты, насыпал в ладонь горсточку соли (наша бесценная, только для медицинского использования), взял берестяную банку с дёгтем. Рядом нашёл и сорвал пучок тысячелистника — подсохшие стебли ещё держались по балкам, несмотря на ветер середины осени. Вернулся к Гнедому, положил ладонь ему на шею, погладил по гриве.

— Тихо, брат, тихо… сейчас управимся. Доверься мне, я знаю, что делаю, — пробормотал я.

Сначала осторожно очистил рану от налипшей грязи и шерсти, затем промыл порез спиртом, разбавив его немного водой из своей фляги. Бережно потирая лоскутом. Кровь сочилась не сильно — сабля лишь вскользь прошла по мясу. Я прижал рану чистым лоскутом, подержал, пока кровь не унялась, потом присыпал порез щепотью соли, давая ей стянуть кровь и подсушить края. После этого растёр в ладонях тысячелистник и приложил к разрезу. Кожу вокруг раны тонко смазал дёгтем — от гнили и мух.

Гнедой вздрагивал, но стоял смирно, только дыхание у него было тяжёлое. Я всё время лечения гладил его по шее и тихо говорил с ним.

Когда управился, ещё раз провёл ладонью по его морде. Он ткнулся мне в плечо горячими ноздрями. Жив будет. И идти сможет.

Однако, четырём нашим верным лошадям повезло меньше, они лежали недвижно — их нашпиговали стрелами в самом начале, превратив в подушечки для иголок.

— Легко отделались, — раздался гулкий бас.

Из тумана выплыл Бугай.

Вид у него был такой, что любой экзорцист умер бы от разрыва сердца на месте. Или, как минимум, сказал бы: «Ну нахер!» — и убежал восвояси с выражением лица отца Макфили. Зипун превратился в лохмотья, висящие на могучем теле грязными лентами. На левом плече, сквозь прореху, сочился длинный, неглубокий порез — коготь вражеской сабли всё-таки достал. Царапина по меркам Бугая. Лицо залито кровью — чужой и своей, из разбитого носа. Костяшки кулаков сбиты, в кровавых ссадинах.

А глаза…

В его глазах горел тот самый тёмный, первобытный огонь. Восторг хищника, который завалил мамонта и теперь стоит над тушей, дыша паром. Зрачки расширены, взгляд грозный, цепкий, будто он всё ещё выбирал следующую цель. В этом взгляде не было ни усталости, ни сомнения, ни жалости — только насыщенное, горячее послевкусие схватки.

Казалось, ещё шаг — и он снова ринется вперёд, ломая кости и рвя плоть голыми руками. Это был взгляд человека, который только что побывал по ту сторону страха — и вернулся оттуда не сломленным, а окрепшим.

Он опирался на свою кровавую саблю в зазубринах, как владыка на посох.

— Легко отделались, батя, — прохрипел он, сплёвывая густую кровавую слюну под ноги. — Я всего-то пятерых отправил к Создателю. Мог бы больше, да скользкие, черти, изворачиваются, как ужи.

— Да, я тоже так подумал, что легко. Пятерых… — эхом повторил я, глядя на его окровавленные руки. — Ты монстр, Бугай. Натуральный Кинг-Конг.

— Кто? — не понял он.

— Исполин говорю. Медведь в человечьем обличье.

К нам подошёл один из рейтар, прихрамывая.

— Ушли. Уползли, поджав хвосты, — коротко бросил он, кивнув на склон. — Не вернутся, похоже, басурмане проклятые. Побиты крепко.

— Да… как и мы. Кстати, пора делать перевязку! — скомандовал я самому себе, стряхивая оцепенение от внешнего вида Бугая. Мозг снова включился. — Карл Иванович, вы где? Позвольте гляну на вашу суровую боевую отметину. Очередную. Уже не первую при мне.

Я подскочил к ротмистру и развязал аккуратно повязку.

— Та-а-ак… Кровь остановлена, да. Повезло, — выдохнул я. — Мясо разрублено глубоко, но жилы, похоже, на месте. Рана выглядит обнадёживающе. Будете жить, ротмистр. Будете жить, гулять и воевать. И молодым опыт передавать!

Дёготь и спирт у меня уже были в руках после лечения коня, поэтому я подошёл к Дитриху, возле которого по-прежнему лежала наша аптечка, и взял чистые тряпицы и ещё кое-что в тряпичном свёртке. Вернулся к фон Визину. Принялся за дело. Немец зашипел сквозь зубы от промывания спиртом, закатив глаза, но не дёрнулся.

— Терпите, Карл Иванович, — буркнул я, ещё раз тщательно промывая разрезанную плоть и очищая края раны. — Сейчас будет неприятно.

И вот тут я развернул чистую тряпицу из аптечки, в которую были завернуты необходимые инструменты. Игла — кованая, что выковал мне Ерофей по спецзаказу: толстоватая, с широким ушком. Рядом — льняная нить, длинная, которую я, помню, вываривал в спирте добрый час и сушил на солнце, после чего держал отдельно, в чистоте.

Бугай по моему кивку быстро разжёг огонёк из сухой щепы. Я прокалил иглу в пламени, дал ей покраснеть, затем плеснул на неё спирта. Продел нить в ушко, ещё раз облил её спиртом и сдвинул края раны пальцами.

Игла входила тяжело, кожа упиралась. Я стягивал разрез редкими, но крепкими стежками, чтобы края сошлись ровно. Ротмистр задышал чаще, однако лишь стиснул в зубах приготовленную заранее палочку и ни разу не дёрнулся. Наложив несколько швов, я затянул узел, обрезал нить и осмотрел работу.

После этого я ещё раз смочил рану спиртом, края осторожно смазал дёгтем и наложил плотную чистую повязку.

Закончив, я взял из запасов широкий рейтарский пояс, сложил его вдвое, перекинул через шею ротмистру и устроил раненую левую руку в согнутом положении, чтобы она не болталась при езде.

Ротмистр тяжело вздохнул и поднял правую руку. Он протянул её мне — широкую, мозолистую ладонь аристократа, который не чурался чёрной работы войны. Грязную, в пороховой гари, с обломанными ногтями, со шрамами.

В этом жесте было больше, чем в любом документе с сургучной печатью. В XVII веке, да ещё и в сословии фон Визина, рукопожатие значило порой больше любого письменного обязательства. Это была печать чести.

— Я, Карл Иванович фон Визин, ротмистр рейтарского строя великого государя, говорю тебе прямо, есаул Семён, — произнёс он, глядя мне в глаза. — Если когда-нибудь тебе понадобится моя помощь — обратись. Словом, делом, клинком или ходатайством — чем смогу, тем помогу.