На дне Марса пустыни - Палёк Олег - Страница 3

Имба рванул руку назад, будто обжегся. Он тяжело дышал, сердце колотилось где-то в горле. В глазах стояли слезы от переполнения эмоциями и переживаниями. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и переполненным чужими жизнями.

– Что… что это было? – выдохнул Имба, и его собственный голос показался ему слабым и далеким.

– Это память земли, – ответила Мать. Ее голос звучал теперь иначе – низко, глухо, будто рождался не в гортани, а снаружи. – И ты теперь прикоснулся к ней. Симбионт – не просто живое существо, Имба. Это коллективный разум. Сеть сознаний, сплетенных воедино. Они хранят то, что люди давно забыли. И они могут открыть тебе настоящий мир.

– Но… как? – сдавленно спросил Имба, все еще пытаясь прийти в себя. – Как с ними говорить? Я ничего не понял! Там был только шум!

Лака снова посмотрела на него. В глубине ее древних глаз мелькнула тихая жалость.

– Ты уже начал, дитя. Прикосновение – лишь первый шаг, приоткрытая дверь. Теперь нужно научиться слушать. Слушать не ушами, а кожей, мышцами, каждой клеткой. Отпустить человеческий разум и позволить земле говорить. Слышать ее ритм.

Она плавно протянула руку к одному из гибких стеблей, что вились у ее ног. Тот вздрогнул, затрепетал и вдруг распустился в огромный, сияющий цветок. Его лепестки переливались всеми оттенками угасающего солнца – от кроваво-красного до нежного шафранового. Лака коснулась его, и цветок ответил вибрирующим звоном, который повис в воздухе, как нить нанопленки.

– Вот его язык, – прошептала она, и звон вторил ее словам. – Он не из слов, а из вибраций. Из запахов, что ты еще не различаешь, из колебаний давления и тепла. Тебе предстоит научиться чувствовать его. Слушать музыку, что играет в тишине.

Она вновь коснулась цветка. Тот откликнулся сложной вибрацией, невидимым узором звука. Имба ощутил, как его разум перестраивается, паника исчезает, чувства обостряются. Он различал аккорды, запахи сырой глины, пыли, нектара и чего-то древнего. В сознании прозвучал беззвучный голос: «Земля помнит, земля знает». Воин застыл, не находя слов для ответа. Лака улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке была тихая, все понимающая радость.

– Ты слышишь, – сказала она, и ее слова прозвучали как констатация факта. – Ты начинаешь понимать.

– Понимать цветок? – удивился Имба.

– Цветок лишь символ, хотя и важный. В Черной Книге сказано, что Великое Откровение придет к Пророку через цветок пустыни. Но в пустыне не растут цветы, поэтому это будет чудом. Ты начинаешь понимать Симбионт.

Имба заметил, что Сетер вернулся. Отец стоял в дверном проеме, внимательно наблюдая за происходящим. На его лице застыло выражение глубокой, почти скорбной серьезности. Он знал, что его сын сейчас стоит на пороге мира, где законы города теряют всякий смысл. Что этот миг может перевернуть не только жизнь Имбы, но и хрупкое равновесие всего, что они знали. Но он также знал и другое: путь к истинному пониманию Симбионта не будет усыпан цветами. Он будет долгим, тернистым и потребует от мальчика всего, что у него есть.

– Это только начало, – тихо сказал Сетер, нарушая тишину. – Но запомни: Симбионт ничего не дает просто так. Он требует взамен уважения, заботы и защиты, иногда даже ценою жизни.

Имба не стал спорить. Внутри него, поверх смятения и страха, начало медленно подниматься новое, незнакомое чувство, тяжелое и легкое одновременно. Чувство ответственности. Не за себя, не за отца, а за землю под ногами, за каждый шепот в песке, за каждую пульсирующую нить жизни в темноте. Он понял с леденящей ясностью: его старая жизнь в стенах города закончилась навсегда. Перед ним открывался новый мир.

– Ты говоришь о Симбионте, – начал он, голос еще дрожал, но в нем появилась твердая нота, – но упоминал Субстрат. Это одно и то же? И… грибница?

Сетер обменялся долгим, многозначительным взглядом с Лака и тяжело вздохнул, будто готовясь произнести давно заученную, но от этого не менее горькую истину.

– Мальчик сразу находит норы тушканчиков, – сказал он. – Нет, Имба. Субстрат – это дикая сила, сродни Симбионту. Иногда он друг, указывает тропы, предостерегает. Иногда – враг, затягивает в туннели, губит урожай. Говорят, на юге с ним нашли общий язык, но наши Матери не могут тянуть нить так далеко – знаем только слухи. А грибница… – он посмотрел на светящиеся нити в стене, – это часть Симбионта. Она строит наши дома, дает воздух и пищу. Мы заботимся о ней – поим, освещаем, кормим. Это симбиоз. Для нас грибница и есть Симбионт.

– И есть еще кое-что, – мягко, но властно добавила Лака. – Мы все поклоняемся Двуединому. – Она медленно сжала правую руку в кулак, оставив поднятыми лишь указательный и средний пальцы – древний, как сама пустыня, жест: «Верую в Двуединого». – Но, чтобы понять бадавиев не умом, а сердцем, тебе нужно погрузиться в наши корни, изучить Черную книгу. Это откровение Двуединого, которое Он дал нашим предкам.

Ла Ка протянула руку к стене. Грибница расступилась перед ее пальцами как вода. Из толщи стены она извлекла небольшую книгу в черной обложке без названия.

– Здесь собраны наши верования, законы и пророчества, – сказала она, протягивая книгу Имбе. – А главное – сказание о пришествии Спасителя. Если на то будет воля Бога, им станет сын бадавия. Поэтому ты тоже часть этой книги. Прочти ее. Вдумайся в каждую строку.

Воин взял книгу. Кожаный переплет был теплым на ощупь, будто живой. Он склонил голову, не находя подходящих слов для ответа. На сегодня с него было достаточно: слишком много новых миров, голосов и истин обрушилось на него. Его сознание было переполнено до краев, и тихий шелест страниц в его руках казался теперь самым громким звуком во вселенной.

Дни для Имбы тянулись бесконечно, словно капля смолы по мертвому стволу дерева у берега Маринер. В просторном зале под мягким светом царила сосредоточенность: бадавийские дети сидели на циновках, учась входить в связь с Симбионтом, пронизывающим Обители. Они учились слышать друг друга без слов, сливаться с невидимой грибницей, что жила в стенах и воздухе.

Имба держался особняком. Его крупные плечи казались неуклюжими в ученическом одеянии, взгляд – слишком настороженным для этого места. Он не переносил обучение, ненавидел ощущать себя чужим среди детей, для которых связь с грибницей – врожденный навык. Он подошел к отцу, сидящему на возвышении с озабоченным лицом. Сейчас он казался старше: морщины, усталость, но взгляд оставался проницательным.

– Ты расстроен, сын? – спросил Сетер, не отрывая взгляда от детей. Его голос был тих, но в нем чувствовалась сила.

Имба мотнул головой, с трудом подбирая слова.

– Я… я чувствую себя бесполезным здесь. Я не понимаю этих упражнений. Дети делают это так легко…

Сетер усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень грусти.

– Ты помнишь ту историю о моем спасении от преследований Церкви?

Имба не понимал, почему Сетер вновь и вновь возвращается к этим событиям. Отец поведал о предательстве и обвале, о тяжелом ранении и оставлении на верную смерть. Он описал, как его нашел и исцелил бадавий, применивший древнюю мудрость о грибах-симбионтах.

– Я оказался здесь не случайно, Имба, – подытожил Сетер. – Меня привели сюда те, кто знал о моей связи с Симбионтом. Они видели во мне потенциал, который я сам не осознавал. Ты знаешь, что Церковь охотилась на меня из-за моей генетики? Им были нужны не мои способности, а мои дети. Они утверждали, что так приказал Голос Бога.

Имба знал это, но никогда не задумывался об этом в контексте своего будущего. Теперь же эти слова падали в его сознание, как камни в темный колодец, и эхо от них было глухим и тревожным.

– Я симулировал свою смерть, чтобы защитить тебя. И оказался в пустыне, измученный и раненый, где Симбионт спас мне жизнь. Я ушел из города, чтобы оградить тебя от этой боли, от этого бремени. Я думал, что ты будешь лучше жить в мире, где нет места для войны и предательства.