700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 53

До своей группы она дозванивалась так долго, будто пыталась связаться с Марсом. Причём случайно поймала их в совершенно другом месте, чем были уверены штабные деятели из министерства. В итоге выяснилось, что их уже третий раз за десять дней перебросили на новый аэродром — всё в пределах ста километров в долине Луары, но с таким энтузиазмом, словно это разные континенты. И, разумеется, обещали чуть ли не завтра перебросить снова.

Служба обеспечения, вооружения, горючего, запчастей и прочих мелочей, без которых самолёты обычно не летают, за этим кочующим цирком не поспевала. Бомбы ехали не туда, механики теряли ящики, бензин опаздывал, а штаб продолжал чертить стрелки на карте.

Жизель вежливо посоветовали починить самолёт и «догонять группу». Где и когда именно — уточнять никто не рискнул.

В оперативном зале повисла пауза, из тех, что пахнут большими приватизационными возможностями.

— В Ле Бурже стоит боеготовый DB-7. И он ничей?

Из-за стола поднялся вежливый офицер.

— Мадемуазель, прошу уделить нам несколько минут вашего драгоценного внимания. Оперативный отдел хотел бы уточнить… некоторые детали.

Дверь кабинета закрылась мягко, почти заботливо.

Оказалось, что второго июня оперативный отдел хотел совсем немного. Слетать в район Дюнкерка и посмотреть, как там происходит эвакуация. Где сосредотачиваются немецкие части, куда тянутся колонны, что делается на дорогах к югу от побережья. Уточнить обстановку. А если по пути подвернётся достойная цель — четыре сотни килограммов взрывчатки помогут поддержать обороняющиеся французские части.

Жизель сложила руки.

— У меня нет ни бомб, ни бензина. И мой стрелок в госпитале.

В комнате даже не вздрогнули.

— Это же Ле Бурже. Бензин и бомбы будут. А стрелок вам сегодня не потребуется.

Через час дверь снова открылась, и внутрь вошёл молодой лейтенант разведки — аккуратный, в очках, с портфелем и фотоаппаратом.

— Я назначен наблюдателем. Аэрофотосъёмка и фиксация целей.

Он произнёс это так, будто речь шла о научной экскурсии.

Жизель посмотрела на фотоаппарат, потом на карту на стене, где чуть к северу от реки Сомма жирным карандашом уже провёли линию фронта и спросила:

— А стрелять из пулемёта вы умеете? — её трясло от злости.

— Я не пробовал, но наверное умею, — видимо мама в детстве привила ему ремнём знание, что обманывать не хорошо.

03 июня 1940 года. Правительственный перрон аэропорта Ле Бурже, пригород Парижа, Франция.

Ранним утром 3 июня, заправленный под завязку, самолёт выкатился на бетон Ле Бурже и, коротко взрыкнув двигателями, начал разбег — туда, где одни товарищи отчаянно пытались не утонуть в Канале, другие товарищи столь же отчаянно их вытаскивали, а третьи, им совсем не товарищи, предпринимали все силы, чтобы утопить и первых, и вторых.

Весь остаток вчерашнего дня, после того как Жизель, кипящая как перегретый радиатор, возникла на Лёхином горизонте в сопровождении очкарика с портфелем, прошёл с редкой продуктивностью. Самолёт залатали, клёпку проверили, проводку подтянули. Лёха честно отгрузил механикам обещанные плюшки из стратегического запаса благодарности. Механики оживились, самолёт засиял, как будто и не знал, что его уже мысленно списали.

Затем настал черёд нового члена экипажа.

Курс молодого бойца начался без фанфар.

После теоретической части лейтенант, серьёзно поправив очки, заявил, что всё, в сущности, понятно и объяснять больше не надо.

Лёха посмотрел на него, на турель, на тонкий ствол пулемёта и только кивнул:

— Вот и прекрасно. Значит, у нас есть шанс.

Он позвал очкарика на крыло — мол, поднимайтесь, покажу ещё одну тонкость. Лейтенант, стараясь держаться достойно, выбрался наружу, осторожно ступая по металлу.

Лёха в лучших традициях старых мультфильмов внезапно ткнул рукой в сторону хвоста:

— О!

Лейтенант послушно развернулся.

И в ту же секунду получил знатного, методически выверенного пендаля, от которого рыбкой нырнул с крыла прямо на землю, подняв небольшое, но выразительное облако пыли.

Он сел, поправил очки, ошалело моргнул.

Сверху спокойно прозвучало:

— Пошёл в ж***пу! Пока не сдашь мне стрельбу, никуда не полетишь.

С земли раздался протестующий вопль, полный академического возмущения.

— Вы не имеете права! Это недопустимо! Я офицер разведки!

— Можешь начинать проваливать прямо сейчас, — невозмутимо ответил стоящий на крыле Кокс.

Слово, которое он при этом употребил, было значительно энергичнее, но мы не будем провоцировать читателя и оставим его за кадром.

Очкарик поднялся, отряхнулся с достоинством, которое слегка прихрамывалo, и снова полез на крыло.

Курс молодого бойца продолжился.

Очкарик старательно заряжал пулемёт, разряжал, снова заряжал, целился в воображаемые «мессершмитты», имитировал очереди, перебирался из нижней установки в верхнюю и обратно, цепляясь локтями и коленями за всё, что торчало. Лёха терпеливо объяснял.

И вот настало время проверить, что судьба приготовила на сегодня. DB-7, известный в будущем как «Бостон», легко оторвался от взлётной полосы и, набирая высоту, взял курс на север.

Глава 24

Франция в зеркале заднего вида

01 июня 1940 года. Германия — Англия.

Несколько раньше, пока французские механики латали крыло, Лёха с Жизель кувыркались в Париже и воспитывали очкарика, в немецком штабе происходило нечто куда более темпераментное.

К концу мая в люфтваффе созрела мысль, простая, как учебник арифметики: если французские ВВС всё ещё летают, значит, их уничтожали недостаточно тщательно. Следовательно, уничтожить нужно лучше. Разом. Красиво. С эффектом.

Замысел прошёл по инстанциям чинно и благородно. Из штаба 2-го воздушного флота Альберта Кессельринга он спустился в авиакорпуса, где его довели до практического блеска. Ульрих Грауэрт готовил удар, Вольфрам фон Рихтгофен распределял силы. Сверху всё это одобрил Герман Геринг — человек, который искренне верил, что его авиация может управлять не только небом, но и ходом истории.

Операцию красиво назвали «Паула».

План был амбициозный: ударить по аэродромам и заводам вокруг Парижа, уничтожить французские самолёты на земле и в воздухе и, как изящно формулировалось в документах, «оказать желаемое влияние на моральный дух столицы». Разведка бодро насчитала больше тысячи французских машин в районе Парижа. Французы бы сильно удивились, узнав о таком изобилии.

Операцию переносили — мешала погода и упорство англичан над Дюнкерком. Но главная проблема оказалась не в облаках.

Она оказалась в эфире.

30 мая британцы перехватили радиограмму из штаба Грауэрта о подготовке операции. А затем вмешался человеческий фактор.

Полковник Йоханн-Фолькмар Фиссер, командир KG 77, получил приказ лететь — но без чёткой формулировки цели. Он не был образцом тихой дисциплины. Он был человеком, которому нужно знать, куда именно лететь и что бомбить.

Фиссер прошёлся по штабу, посмотрел на карту Франции так, будто она лично его обманула, и взревел, словно тигр, которому охотники наступили на яйца.

— Мы бомбим ЧТО⁈

Ответа не последовало.

Тогда он выдернул радиста и, наплевав на все разговоры о строжайшей секретности, велел связаться со штабом VIII авиакорпуса. В эфир ушёл короткий запрос.

В штабе авиакорпуса сообщение приняли, сверились с планом операции и, не моргнув глазом, дали ответ столь же короткий, как выстрел.

— Ziel: Paris. Цель — Париж.

Слово прозвучало буднично.

Но его услышали не только в немецком штабе.

Британская служба радиоперехвата — Y-Service — ловила эфир методично и терпеливо. По всей стране стояли станции, фиксировавшие сигналы, записывавшие позывные и обрывки переговоров. Они были ушами англичан, растянутыми вдоль побережья.

Перехват ушёл дальше — в Блетчли-Парк, где уже не слушали, а складывали картину из обрывков. «Париж» — слово, прозвучавшее в правильном контексте, среди повышенного трафика и нервных запросов — легло на стол как недостающая деталь.