Тени прошлого - Хейер Джорджетт - Страница 15

Эвон поклонился. Присев на ручку кресла, он с удивлением смотрел на своего гостя. Потом достал табакерку и предложил ее де Фоженаку, который взял добрую щепоть и оглушительно чихнул.

– Замечательный табак, – с восхищением сказал он. – Да, касательно моего дела. Вы подумаете, что я пришел к вам со странной просьбой, сударь, но у меня есть жена.

Он лучезарно улыбнулся герцогу и несколько раз кивнул.

– Поздравляю, сударь, – серьезно произнес Эвон.

– Да-да! Жена! Это все объяснит.

– Иначе и не бывает, – ответил герцог.

– Шутите, ваша светлость? – с восторгом отозвался де Фоженак и весело рассмеялся. – Да уж, нам, мужьям, известно, что такое жена.

– Поскольку я не имею чести быть мужем, мне не совсем понятны ваши слова, но я надеюсь, что вы меня просветите.

Герцогу стало скучно: он вспомнил, что де Фоженак – обедневший дворянин, который обычно крутился возле Сен-Вира.

– Конечно, сударь, обязательно. Так вот. Моя жена… Это все объясняет. Она видела вашего пажа, сударь.

– Замечательно, – сказал герцог. – Мы движемся вперед.

– Мы? Вы сказали: движемся вперед? Мы движемся вперед?

– Видимо, я ошибся, – отозвался Эвон. – Мы топчемся на одном месте.

Де Фоженак посмотрел на него с недоумением, но тут же снова заулыбался.

– Вы опять шутите? Понимаю.

«Вряд ли», – подумал герцог.

– Вы сказали, что ваша жена видела моего пажа.

– Она потрясена. Она умирает от зависти. Она жаждет.

– В самом деле?

– Она не дает мне покоя.

– Жены никому не дают покоя.

– Вот-вот. Не дают. Так вы меня не понимаете, сударь? Вам непонятно, о чем я говорю?

– Вас нелегко понять, – ответил Эвон. – Мы остановились на том, что ваша жена не дает вам покоя.

– В этом-то все и дело. Она мечтает о вашем прелестном, очаровательном, элегантном паже.

Эвон поднял руку.

– Сударь, я всегда сторонился замужних дам.

Де Фоженак озадаченно воззрился на него.

– То есть… что вы имеете в виду, сударь? Это опять шутка? Моя жена жаждет заполучить вашего пажа.

– Мне ее очень жаль.

– Ей так нравится ваш элегантный паж! Она днем и ночью пристает ко мне, чтобы я сходил к вам. И вот я здесь. Перед вами.

– Вы находитесь передо мной уже двадцать минут, сударь, – резко ответил герцог.

– Она умоляла меня пойти к вам и спросить, не согласитесь ли вы расстаться с вашим пажом. Она не успокоится, пока он не станет носить шлейф ее платья и она не сможет поручать ему заботу о своих перчатках и веере. Она не спит по ночам, изнывая от нетерпения заполучить его.

– Видимо, мадам суждено провести много ночей без сна, – парировал Эвон.

– Как же так, сударь? Подумайте! Говорят, что вы купили вашего пажа. Но ведь то, что было куплено, может быть и продано!

– Весьма возможно.

– Да-да! Возможно! Сударь, я раб своей жены. – Он поцеловал кончики своих пальцев, стиснул руки. – Я у нее в полном подчинении! Я должен удовлетворять все ее желания – иначе мне останется только умереть.

– Могу одолжить вам свою шпагу, – предложил герцог. – Она висит в углу позади вас.

– Нет-нет! Я не верю, что вы мне отказываете! Это невозможно! Назовите любую цену, сударь, и я вам ее заплачу!

Эвон встал, взял серебряный колокольчик и позвонил.

– Сударь, – сказал он любезным тоном, – передайте мои наилучшие пожелания графу де Сен-Виру и скажите, что мой паж Леон не продается.

Де Фоженак встал с убитым видом.

– Сударь!

Эвон поклонился.

– Сударь, вы ошибаетесь! Вы не поняли!

– Поверьте, что я все прекрасно понял.

– Но неужели у вас хватает жестокости отказать женщине в ее заветном желании?

– Да, это весьма прискорбно. Я удручен, что вы не можете побыть здесь подольше. Ваш покорный слуга!

И он с поклоном выпроводил де Фоженака за дверь.

Не успела дверь закрыться за толстеньким человечком, как она открылась снова, и вошел Давенант.

– Кто, во имя всего святого, это был? – воскликнул он.

– А, не важно. Он хотел купить Леона. Какая наглость! Я уезжаю из Парижа, Хью.

– Уезжаешь? Зачем?

– Забыл. Но, несомненно, я вспомню. Не обижайся на мою рассеянность, дорогой. Я пока еще в своем уме.

Хью сел.

– Ты никогда не был в своем уме. Ничего себе – пригласил человека в гости, а сам уезжает!

– Хью, я готов на коленях просить прощения. Я злоупотребляю твоей добротой.

– До чего же ты учтив! А Леон с тобой едет?

– Нет, я оставляю его на твое попечение, Хью, и советую хорошенько за ним присматривать. Не разрешай ему в мое отсутствие выходить из дома.

– Как загадочно. Ему угрожает опасность?

– Н-нет, вряд ли. Но держи его возле себя и ничего ему не говори. Я буду весьма огорчен, если с ним что-нибудь случится. Как в это ни трудно поверить, но я, кажется, привязался к малышу. Наверно, выжил из ума.

– Мы все к нему привязаны. Но он большой озорник.

– Совершенно верно. Не разрешай ему дерзить. В нем не хватает почтительности к старшим, и, к сожалению, он этого не сознает. А вот и он.

Леон вошел в библиотеку и доверительно улыбнулся герцогу:

– Монсеньор, вы приказали мне быть готовым к трем часам. Сейчас уже половина четвертого.

Плечи Хью дрогнули от подавленного смеха, и он отвернулся.

– Видно, мне придется перед тобой извиниться, – сказал герцог. – Уж ты прости меня. Я передумал ехать в гости и вместо этого уезжаю из Парижа. Подойди поближе.

Леон сделал два шага вперед.

– Да, монсеньор?

– Завтра я на несколько дней уезжаю в провинцию, малыш. Будь любезен, в мое отсутствие считай хозяином господина Давенанта и ни в коем случае не выходи из дома до моего возвращения.

– Да? – упавшим голосом спросил Леон. – Значит, я с вами не поеду?

– Я вынужден отказаться от этой чести. И, пожалуйста, не спорь со мной. Это – все, что я хотел тебе сказать.

Леон повернулся и, волоча ноги, пошел к двери. Эвон услышал, как он шмыгнул носом, и улыбнулся.

– Это еще не конец света, малыш. Я вернусь через несколько дней.

– Как мне хотелось бы поехать с вами!

– Это невежливо по отношению к господину Давенанту. Вряд ли он тебя будет обижать. Кстати, сегодняшнюю ночь я еще проведу в Париже.

Леон повернулся.

– Вы не уедете не попрощавшись, монсеньор?

– Ты сам посадишь меня в карету, – обещал герцог и дал ему руку для поцелуя.

Деревня Бассенкур, которая находится в провинции Анжу примерно в шести-семи милях от Сомура, оказалась опрятной и компактной. Ее белые домики были расположены вокруг квадратной рыночной площади, мощенной булыжниками размером с мужской кулак. С северной стороны на площадь выходили дома более зажиточных жителей деревни; с запада располагались домики поменьше. Улица, выходившая на площадь в этом месте, дальше превращалась в сельскую дорогу, которая извивалась среди полей, заходя во все три хутора, находившиеся к западу от Бассенкура. С южной стороны площади стояла небольшая церковь из серого камня с квадратной башней, где помещался треснутый колокол, созывавший жителей деревни к службе. Церковь немного отступала от площади и была окружена кладбищем. В стороне стоял скромный домик кюре со своим собственным садиком, который, казалось, улыбался домам, выходившим на площадь, доброй улыбкой милостивого властителя.

С восточной стороны площади теснились магазинчики, кузница и выкрашенный белой краской постоялый двор, над открытой дверью которого висел зеленый щит с изображением встающего солнца. Щит непрерывно раскачивался и, если ветер был ураганной силы, громко скрежетал, но чаще лишь тихонько поскрипывал на своих ржавых цепях.

В ноябрьский день, о котором идет речь, над площадью стоял гул голосов, через который иногда прорезался звонкий смех ребенка. Старый крестьянин Мовуазен привез в Бассенкур на продажу трех свиней и остановил телегу у постоялого двора. Он поздоровался с его хозяином и зашел внутрь выпить кружку легкого французского вина, оставив свиней хрюкать в телеге. Неподалеку, у овощной палатки мамаши Гоньар, стояла группа женщин, то болтавших между собой, то торговавшихся с хозяйкой палатки. Несколько девушек в накрахмаленных юбках, доходивших лишь до щиколоток, и обутых в неуклюжие деревянные сабо, щебетали у старинных ворот, которые вели на кладбище; в центре площади у фонтана стояло в наскоро сколоченном загоне небольшое стадо овец, среди которых бродили возможные покупатели, беспрепятственно рассматривающие и щупавшие овец. Из кузни доносились удары молота по наковальне и веселое посвистывание.