Как выжить в книжном клубе - Дауд Виктория - Страница 4

После папиной смерти Мирабель еще больше пыталась изобразить меня каким-то бесплотным духом. «Только и знает, что уткнуться головой в книгу», – пренебрежительно говорила она, как будто речь шла о сточной канаве. Как и большинство людей, которые видят молчаливого человека с книгой, она и не представляла, какое жаркое пламя бушует за этими тихими, бесстрастными глазами. Я быстро сообразила, что чтение – отличная маскировка. Порой, когда мама обвиняла меня в излишнем пристрастии к книгам, мне даже казалось, что она разгадала мою тайну. Она просто не знала, что именно я скрываю.

По крайней мере, я поняла, что в книгах найду уединение, тихую гавань, где можно укрыться от бурь матери с ее книжным клубом. Этих книголюбов библиотеки не слишком интересовали. Они скользнули взглядами по полкам и пошли дальше. А я осталась. Я нашла идеальное место, где могу уединиться вдали от их осуждающих глаз. У всех должно быть свое убежище. И свои секреты.

Владельцы Амбровых Башен явно придерживались того же мнения. Судя по количеству идеальных укрытий, этой семье было что прятать, как и многим другим. Прежние обитатели строго следовали маминой политике – никаких фотографий. Тем не менее невидимая атмосфера их жизни пронизывала все портреты, ковры и подсвечники. Словно они отложили свои занятия и удалились в прошлое, а теперь, наблюдая за нами, ждали, что будет дальше. Память об ушедших жизнях прилипла к обоям в каждой комнате, словно тонкая вуаль между мертвыми и живыми порвалась и духи просочились в наш мир.

– Кхм…

Я дернулась и зашарила глазами по углам, внезапно осознав, что в библиотеке кто-то есть. Сквозняк шевелил края штор и бахрому абажуров, в остатках света двигались сгустившиеся тени.

– Кто здесь?

У меня пересохло в горле.

– Кх-кх…

Едва заметное движение в нише.

– Урсула, ты что тут делаешь? – Бриджет Гаттеридж, фанатка книжного клуба номер один. – Я думала, здесь могут находиться только члены клуба.

– Я приехала с мамой.

– Согласно правилам…

– У клуба нет никаких правил. Даже книги читать не обязательно.

– Да будет вам известно, юная леди, что я прочла все произведения, которые мы обсуждали.

– То есть, «Исчезнувшую» в мягкой обложке, в твердом переплете, в электронном виде и аудиокнигу? – сыронизировала я.

Бриджет злобно прищурилась, даже не пытаясь скрыть свою неприязнь.

– Ты не принадлежишь к официальным членам клуба! Тебе нельзя здесь находиться и тем более обсуждать книгу.

В конце она слегка притопнула, как бы ставя точку, и жесткое от лака платиново-серое каре подпрыгнуло, будто пластмассовая накладка. Бриджет крепко сжала маленькие кулачки, медленно душа воображаемую жертву; у нее явно имелся кто-то на примете.

– Тяв!

Внизу что-то зашуршало.

– О, Мистер Трезвон! – просюсюкала она. – Иди ко мне, малыш. Скверная девчонка напугала тебя? Бедненький!

Бриджет взяла на руки собачку, ши-тцу, как она с гордостью сообщила нам ранее, и стала укачивать, приговаривая: «Не бойся, мой маленький».

– Если уж на то пошло, твоя собака тоже не член клуба.

Воркование стихло; некоторое время за мной молча наблюдали четыре глаза.

Потом Бриджет закрыла песику ушки одной рукой и, понизив голос, сказала:

– Мистер Трезвон – собака. Он не умеет читать.

– До сих пор это не являлось препятствием для вступления в клуб.

Бриджет презрительно фыркнула и вывела питомца из библиотеки с таким видом, будто они только что получили первую премию на собачьей выставке Крафтса.

Я посидела немного в одиночестве, наблюдая за пылинками, кружащимися в полумраке. Тишину изредка нарушал скрип дерева или тоскливый вздох ветра. Бросив взгляд на пустой камин, я заметила в глубине кучку мелких костей. Птица. Вокруг останков засох меловой серый помет. Она не сразу умерла в одиночестве за этой решеткой. Рядом лежали несколько сломанных черных перьев, словно подношение на языческом алтаре в ее память. Никто не видел, как умерла эта несчастная. Никто не удосужился ее убрать. Мне чудилось что-то знакомое в этом доме с его почти осязаемым чувством утраты. Нас будто связывала незримая нить. Казалось, он тоже скорбит.

Внезапно меня обдало холодом, словно распахнулось окно. Я почувствовала сырое дуновение на щеке. Сдавило грудь, холодный воздух застрял между ребрами. Я повернулась к окну, где застыл серый мир, неподвижный, словно могильный камень. С неба падали тусклые солнечные лучи. Опускались сумерки, которые вскоре сменит полная темнота. День подходил к концу.

Я смотрела на мрачные ряды пыльных корешков. Хотя я осталась одна, в воздухе ощущался легкий трепет, и меня не покидало ощущение незримого чужого присутствия, будто за мной кто-то наблюдает. Знакомое чувство: ты здесь нежеланный гость, уходи.

Когда я нашла остальных, Мирабель все еще изображала гида. Она показала нам сад, видневшийся за высокими французскими окнами, пренебрежительно обозвав его задним двором. Бескультурщина! Как можно не видеть, что это настоящий сад? Такие мелочи отличают невоспитанных людей от тех, кто достоин приглашения. Единственное, чего достойна Мирабель, так это удара тяжелым тупым предметом по голове.

Пока мы бесцельно бродили по комнатам, Мирабель несла всякую чепуху, не обращая внимания на хрупкую красоту вокруг. Каждое помещение жило воспоминаниями, намеками на прошлое, стены будто шептали таинственные послания.

Монотонное воркование лесного голубя убаюкивало, создавая уютную, спокойную атмосферу. В дряхлом, обшарпанном особняке до сих пор теплилась жизнь. Вдали еще звучали далекие отголоски былой радости – стук крикетной биты, смех и музыка. А теперь его наполняли горечь и обида. Наверное, мы принесли их с собой.

Дом изобиловал спальнями, коридорами, лестницами, запертыми дверями и проходами, которые, казалось, вели в одно и то же место. Ничего не стоило здесь заблудиться и уже никогда не найти обратную дорогу. Из темных углов выглядывали пятнистые черные зеркала, жадные до новых лиц. Сколько людей, заглянувших в прозрачную глубину на мимолетное мгновенье и оставивших там свою крохотную частичку, запомнила их серебристая поверхность?

В который раз проверив мобильный, я окончательно убедилась в отсутствии сигнала, не говоря уже о Wi-Fi, и вдруг поняла, что с начала нашей экскурсии не видела ни одного телефона. В спальнях стояли комоды, трюмо и прикроватные тумбочки, в прихожей – приставные столики и этажерки. И нигде ни одного телефонного аппарата. Мы словно шагнули из золотого века назад в темные времена, не в уединение, а в принудительную изоляцию.

– Твоя комната, Урсула.

Мирабель неодобрительно оглядела меня с ног до головы, будто сожалея, что мне не досталась спальня похуже. Комнату можно было назвать красивой в старом смысле этого слова. Порядок и чистота, никаких ненужных вещей, которым часто находят место в свободной спальне. Идеальная капсула времени с добротной мебелью темного дерева и выцветшими растительными орнаментами. Комната полностью оправдывала мои ожидания, по крайней мере с виду.

Здесь тоже не было никаких личных вещей или фотографий – совсем как у нас дома. Правда, мама не любит создавать уют для гостей. «Не надо, чтобы они чувствовали себя слишком желанными, – часто повторяет она. – Иначе их палкой не выгонишь. Вспомни Дорин Делламер!» Эта женщина работала у нее в магазине. Она очаровала меня удивительными рассказами о детстве, проведенном среди герцогинь и лордов. Все девочки любят воображать себя принцессами, которые принадлежат к утерянной ветви королевской семьи и лишь по недоразумению оказались среди простых людей.

«Мы тебя не удочерили, – любила повторять мама. – Наоборот, хотели отдать, да не вышло».

Она нервно смеялась, и я начинала сомневаться, что это шутка.

Мама уволила Дорин, как многих других своих помощниц, и когда та больше не могла оплачивать съемное жилье, папа поселил ее в свободную комнату в нашем доме, бывшую мамину гардеробную. Мама жутко разозлилась, и это чувство быстро переросло в настоящую ненависть. Первое, что она сделала после папиной смерти, – выгнала Дорин. Горе иногда заставляет людей вести себя непредсказуемо, отгораживаться от остальных.