Как выжить в книжном клубе - Дауд Виктория - Страница 3

– Прохладно сегодня, – поежилась она. – Входи скорей и устраивайся, Пандора.

Она обняла мать и кисло улыбнулась мне.

Тетя Мирабель нам не родственница, а всего лишь мамина подруга детства и моя крестная. Формально она не принадлежит к нашей семье, и я не устаю ей об этом напоминать.

– Поздоровайся с тетей Мирабель, – скомандовала мама.

– Здравствуй, Мирабель.

Мама поджала губы, что категорически запретил ей косметолог, – будто шнурки затянула, чтобы ничего не вырвалось.

Мирабель рассмеялась.

– Все та же не по годам развитая бунтарка.

– О, да. – Мама не помнит моего детства. – Теперь еще и вегетарианка.

Она произнесла это с таким видом, словно я подхватила хламидиоз.

– Бедняжка заморит себя голодом.

– Знаю.

Я равнодушно наблюдала, как они играют со мной, точно две кошки с подыхающим воробьем. В одном мама была права (хотя это не отменяло ее чудовищной узколобости): этот особняк – не лучшее место для человека, исповедующего вегетарианство. Со стен холла на нас смотрели крупные животные, застигнутые в момент смерти, головы которых кто-то старательно сохранил, чтобы использовать в качестве украшения.

Мама повернулась ко мне и кивнула с типичным для нее состраданием палача.

– Ты заморишь себя голодом.

Мать, называется! Мирабель в псевдодеревенской одежде, на которой еще лежал лондонский лоск, выглядела типичной женой банкира, если не сказать большего. Все удивлялись, что общего у мамы со столь недалеким существом. Казалось, они друг друга не выносят, но дружили они так давно, что никто уже не помнил, как так получилось.

Мы шли по огромному холлу, и наши шаги эхом отражались от темных каменных плит. Винтовая лестница змеилась наверх и уходила под сводчатый потолок. Высокие панорамные окна почти не пропускали света, сквозь затемненное стекло просачивались лишь смутные проблески дня. Тусклые краски расплывались, заливая все мрачным синюшным светом, как будто дом строил человек, которому было что скрывать.

В неподвижном воздухе вились густые клубы пыли; складывалось впечатление, что дом постепенно рассыпается. Старые деревянные панели и тяжелые лакированные рамы крошились, оставляя после себя сухой древесный запах. Такой монолитный мавзолей могли построить только безумно богатые викторианцы. В этом пугающем старом доме не составляло труда представить, как кто-то сделал из своей матери чучело и посадил у окна. Я посмотрела на маму. Гм… заманчивая мысль.

– Мы здесь полные хозяева! – заявила Мирабель.

В этот момент у нас над головами загремели шаги, и в одном из бесчисленных склепов наверху хлопнула дверь.

– Ну не считая призрака, – рассмеялась она.

Нам это не показалось смешным.

– Не бойтесь, это экономка. Выжившая из ума старая карга, даже не знает, где у них вино.

Дом нашла Мирабель, а забронировала и оплатила, конечно же, мама. Уединенный особняк, который владельцы сдавали всего на неделю каждый год, вроде Airbnb, только с элементом эксклюзивности. Такой себе Бригадун[2].

Мирабель заявила, что они получат прекрасную возможность удалиться от мира и серьезно заняться книгами, что бы это ни значило. Подозреваю, она увидела объявление на последней странице одного из своих любимых снобских журналов, вроде «Загородной жизни», которые описывают совершенно другую реальность и удовлетворяют ее жажду тщеславия.

Работа маминого книжного клуба сводилась преимущественно к спорам о том, какую книгу выбрать. Так, «Исчезнувшая» входила в список трижды. Затем начиналась нудная переписка о времени, месте проведения дебатов и более насущных вопросах: изысканный ужин у кого-то дома с секретными поварами, а дом выбирали обычно тот, где недавно установили новую кухню (подвал, винный погреб). Вялое обсуждение книги, которую одна не дочитала, другая не начала, а третья не купила, если только это не «Исчезнувшая», заметно оживлялось, когда переходило в обмен сплетнями, интриги, перемывание костей общим знакомым. Все это сопровождалось обильным количеством просекко. Если вы хоть раз состояли в книжном клубе, то прекрасно меня понимаете, однако этот особняк, с его богатой историей семейных преступлений и тайн, ни разу за свою долгую жизнь не переживал бедствия, которое могло бы сравниться с заседанием книжного клуба во всей его красе.

Грозная Мирабель с детства напоминала мне удивительно точную копию деспотичной мисс Транчбул из мюзикла «Матильда». В тот день в театре Мирабель и мама на некоторое время меня потеряли. Я следила за ними и видела из своего укрытия на балконе, как они близки. Мама всегда допускала Мирабель гораздо ближе, чем меня. «Не забывай о личном пространстве, Урсула», – вечно твердила она мне.

Сейчас я внимательно наблюдала за Мирабель, которой, в отличие от меня, позволялось нарушать мамино личное пространство. Она вела нас из столовой в гостиную, словно представляя своему загородному имению. Атмосфера напомнила мне игру «Клуэдо»[3], особенно если вообразить Мирабель в роли толстой румяной поварихи, а еще лучше – жертвы убийства.

Во всех без исключения комнатах висели монументальные полотна: экзотические битвы, выцветшие сцены сафари, развевающиеся паруса старинных каравелл, гербы благородных семейств, знавших лучшие времена. Застывшие в краске лица смотрели на нас с темных лакированных портретов немигающими глазами. Навечно лишенные голоса, они отчаянно пытались что-то сказать, предупредить.

Кое-где на стенах виднелись темные, словно выжженные временем, контуры исчезнувших портретов. Наверное, паршивые овцы или белые вороны, тупиковые ветви семейного древа, отправленные гнить в другие места.

На всех горизонтальных полированных поверхностях были расставлены многочисленные безделушки. Мама, например, уверена, что отсутствие хлама сокращает время уборки. Ей хочется, чтобы в доме стояла такая чистота, как будто мы уже умерли. Она не разрешает мне даже фотографии выставлять.

«Пылесборники!» – возмущенно кричит мама, как будто лица могут высунуться с запылившегося снимка и укусить кого-нибудь за ногу.

Я прячу фотокарточки папы в запертом ящике туалетного столика, между страниц «Джейн Эйр», куда, как мне кажется, никогда не заглянет мама. Бог весть, где она хранит свои. Наверное, между страниц «Исчезнувшей».

– А теперь – библиотека, – объявила Мирабель.

Наверное, хранилище книг редко бывает сердцем дома, однако в нашем случае оно сыграло крайне важную роль. Всякий, кто хотя бы поверхностно знаком с детективным жанром, понимает, что библиотека – идеальное место для убийства. Видимо, полки с книгами помогают людям расслабиться, те дают волю страстям и либо соблазняют кого-то, либо убивают.

Библиотека в Амбровых Башнях представляла собой мечту социопата. По словам Мирабель, экономка ей рассказала, что семья сделала состояние на китобойном промысле и продаже добытого из китов жира. Какая ирония судьбы, ведь моя мамочка и участницы ее книжного клуба платят бешеные деньги за то, чтобы жир выкачивали из них самих.

Библиотека таила в себе множество специально предусмотренных укромных уголков, обеспечивающих максимальное уединение и возможность спрятаться от всего мира. У каждой стены, уставленной полками с книгами в дорогих кожаных переплетах, имелась ниша с удобным креслом изысканной работы. От прошлого здесь не отказывались – его принимали и лелеяли. Стрелки часов на громоздком старомодном радиоприемнике, помнившем, как Чемберлен объявил о начале войны, замерли на двенадцати и, судя по скопившейся на циферблате пыли, находились в таком положении уже не один год. Сонную тишину не нарушало даже тиканье часов.

Я легко представляла себе приглушенный шепот книг и зловещие истории о безумных и гнусных деяниях, спрятанные между страницами. Не зря мама всегда говорила, что у меня больное воображение. Мирабель, конечно, та еще ехидина: уверяет маму, что я все выдумываю. «Не слушай ты эту маленькую фантазерку!» Она обвинила меня во лжи, когда пропала папина библия. Я считала эту книгу своим наследством и знала, что никто не отдаст ее мне по доброй воле. Люди, подобные Мирабель, помогают мне оправдывать свои поступки.