Неисправная Анна. Книга 1 (СИ) - Алатова Тата - Страница 1

— Я вернусь и уничтожу вас, — сказала она тогда.

— Уничтожите, — легко согласился Архаров. — Но для этого вам надо вернуться.

Всю дорогу Анна крутит и крутит этот разговор в голове, как и долгих восемь лет прежде. Она почти не видит мелькающих за вагонными стеклами станций, не смотрит на людей — их слишком много вокруг. Такие громкие, такие яркие.

Закрыть глаза — страшно, открыть — слепит. Чем ближе к столице, тем публика приличнее. Нет больше бородатых одичалых мужиков и грубых злобных баб, сплошь зонтики и картонки, и все подряд нынче носят полоску, и мир почти не изменился, но все же, все же…

У нее лишь потрепанная холщовая сумка, в которой болтаются помятая кружка, смена застиранного белья и пачка неотправленных писем. Первое время Анна строчила как сумасшедшая — Ванечке-Ване, блистательному Ивану Раевскому, а потом апатия взяла свое, и писать расхотелось. Некуда и некому отправлять эти наполненные тоской страницы.

В кармане старого байкового пальто — отпускное свидетельство с печатью Отдельного корпуса жандармов, где крупными буквами выведено: КАТОРГУ ОТБЫЛА.

Кажется: все сон. Проснешься, а ты снова посреди льдов и бесконечной полярной ночи, и старик Игнатьич скрипит за стеной, а биение сердца заменяет ритмичный стук главного распределительного клапана. Ровно шестьдесят ударов в минуту — они отмеряли ими дни, недели, годы.

Анна вздрагивает и запрещает себе вспоминать. Станция «Крайняя Северная» осталась далеко позади, она уплыла от нее в трюме с бочками и ящиками, и льдины царапали обшивку маленького дежурного судна. Она уезжает от него на паровозе — третий класс, жесткая деревянная лавка, клубы угольного дыма и горький чай. Очень хочется сахара — ложки три, не меньше, но Анна только смотрит на заплеванный пол перед собой и не позволяет себе тратить последние медяки.

Она почти вернулась. Осталось — уничтожить.

Столица встречает неласково, холодным ветром и изморозью дождя. Анне некуда больше идти, не к отцу же в самом деле, отрекшемуся от нее на суде. Но бродить под дождем — слишком жалко, и она спешно листает улицы, неосознанно стремясь туда, где когда-то была так счастлива.

Это бьет наотмашь, в самую грудь: дом все такой же нарядный, сияет огнями. Анна смотрит, не веря глазам, а за шторами двигаются люди, и кажется, вот-вот Раевский выйдет на балкон с неизменным фужером игристого, перебрасываясь с насмешницей Софьей остроумными замечаниями. Ольга, угрюмая как обычно, явится следом — она всегда таскалась за Ванечкой по пятам, как преданная собачонка.

Все они собачонки. Три напарницы. Три наперсницы. Три соперницы.

Так сложно удержать себя от ненужного, так легко взбежать по ступеням и заколотить в эти двери — пустите, здесь я еще была жива. Здесь я еще была.

Анна сглатывает сухую горечь, с трудом отводит жадный взгляд от окон — уже чужих, там смеются новые люди. И вздрагивает крупно, потрясенно: на самом углу, где будка сапожника вечность стояла и столько же простоит, нарисована лихая закорючка, тайный знак, только их с Ванечкой Раевским символ любви. Никто не знал об этом бессмысленном на первый взгляд росчерке — то ли птица, а то ли рука сорвалась. И стрелка, конечно, стрелка, ведущая за будку, в тихий переулок, где так удобно назначать неприметные встречи.

Ноги не слушаются, но Анна все равно как-то идет: шаг, другой… Раевский здесь, в столице? Он ждет ее? Ищет? Но как? Откуда? Анна своими ушами слышала: пожизненное на Урале, поселок Степной… Она потом спрашивала у Игнатьича, есть ли там степи. «Как не быть», — отвечал старик, но он со всем соглашался, не любил ее огорчать.

И вот — явное послание. Только от Ванечки. Только для Анны. Ведь больше никто не знает про эту специальную закорючку, которой Раевский обыкновенно завершал свои записки — и любовные, и по делу, а чаще вперемешку. Слова нежности у него безмятежно чередовались с приказами, всегда так было.

Анна помнит этот проулок: о те кусты шиповника порвала кружево на юбке, а в тени этого дуба они с Ванечкой однажды упоенно целовались, не добравшись совсем чуть-чуть до его дома.

О шиповник она и теперь укалывает пальцы, специально так делает: было же? Правда было? Не приснилось случайно? Капля кажется бледной и чахлой, будто и кровь у нее теперь жидкая, усталая.

— Анна Владимировна, вы вовремя, — звучит равнодушный голос из тени дуба.

Он стоит, небрежно прислонившись к дереву, — неприметный человечек, на первый взгляд самый обыкновенный, неопасный, но Анна точно видит, что он собой представляет. Отчаяние падает тяжестью ледяной глыбы: нет, росчерк не Ванечкин. Чудес не бывает.

— Ведите, господин филер, — говорит она устало, — куда вам там приказано меня доставить?

К счастью, не в жандармерию. Она все еще помнит долгие часы допросов, жалостливые взгляды сыскарей: ну надо же, такая молодая, такая красивая барышня, а уже, считай, покойница. Мало кто выживает на каторге, мало кому так везет, как Анне.

Теперь бы они смотрели иначе, безо всякой участливости.

Вслед за филером Анна поднимается по мокрым ступенькам, внутри казенно, безлико, будто не человек тут живет, а учреждение расположено. Она так замерзла, проголодалась, устала, что и сама не совсем человек. Всего лишь пустая оболочка, едва-едва перебирающая ногами. Кажется: наставь кто дуло в грудь, пойдет прямо на пулю, без разницы. И ненависть, годами сжигающая ее сердце, унялась, опала бессильно, притихла.

Как некстати, отстраненно думает Анна, когда видит человека, к которому ее приводят.

Сейчас бы собраться пружиной, выстрелить ему в лицо всей накопленной яростью, когда-то казалось — она его задушит голыми руками, справится даже полумертвой, но на деле стоит неподвижно, сотрясаясь от крупной дрожи.

Он поднимает голову от бумаг, и его лицо, расплывшееся за мокрыми ресницами, в первое мгновение кажется растерянным, а потом она моргает и видит яснее: хмурится.

— Анна Владимировна, — говорит сухо, будто она оторвала его от важных дел, а не явилась тут под конвоем. — Прошу.

И скупым жестом указывает на стул перед столом, тот выглядит жутко неудобным, но Анна не из капризных. Роняет на пол свой полупустой баул, неловко наклоняется и молча, без спроса, крутит латунную ручку паромеханической буржуйки, добавляя тепла.

Жар опаляет лицо, она блаженно зажмуривается на несколько секунд, а потом пристраивает свое тело-оболочку на стул.

— Вась, попроси нам чая, — мягко говорит хозяин дома филеру, — и сушки там у Надежды должны быть, а то и пряники.

С тихим стуком дверь затворяется.

Анна смотрит в упор: Архарову к лицу прошедшие восемь лет. Из милого юноши он превратился в породистого мужчину, и ей даже хочется выпрямить плечи и поднять подбородок, но к чему все это.

Они оба молчат, и негромко тикают ходики, и дождь стучит по стеклу, и память, дурацкая память подкрадывается на мягких лапах. Кажется, будто запах антикварной лавки — металла и пыли — царапает горло.

Анна приходила в «Серебряную старину» по вечерам, когда улицы уже сгустились синим сумраком. Опустив веки, она легко, безо всякого усилия, воссоздает в своей голове негромкий, многоголосый перезвон десятков часов на полках. Каждый тикает в своем ритме, создавая сложный, убаюкивающий беспорядок. Иногда один из механизмов вдруг сбивается и отчаянно щелкает маятником, или срывается бой, и глухой, медный звук проплывает по комнате. Молодой антиквар Сашенька Басков что-то пишет в толстом гроссбухе, и его перо скрипит по бумаге. Легкий шелест и звон издает сама Анна, перебирая крохотные детали, откладывая нужные. Щелкает отвертка о латунь, скрипит надфиль по металлу, и дождь, все тот же дождь стучит по стеклу. Дождливая тогда выдалась осень.