Неисправная Анна. Книга 1 (СИ) - Алатова Тата - Страница 2

Антиквара нашла Софья, которая знала всех и каждого в Петербурге. Именно она как-то проведала, что принципиальный старик Басков умер, а его наследник платит щедро и не задает лишних вопросов. У Раевского всегда было множество вещиц, которые нужно было сплавить по-тихому, и он крайне заинтересовался «Серебряной стариной». Если бы они тогда только знали, что шагают прямо в расставленную столичными сыскарями ловушку!

Анна ежится от болезненных сожалений и торопливо, стряхивая с себя паутину ошибок, оглядывается по сторонам.

— Немного же вы нажили, Александр Дмитриевич, — замечает бесцветно. — Что же, поимка группы Раевского не принесла вам ни повышения, ни славы?

Он тоже, будто впервые тут, осматривает собственный кабинет и качает головой.

— Вся слава досталась вам, — разводит руками с деланым простодушием, но она уже знает, как ловко он притворяется.

А шумиха и правда вышла знатная: еще бы, три девушки из хороших семей помогали обаятельному проходимцу грабить инкассаторов и взламывать сейфы. Уже на суде Анна узнала, что были на счету их группы и убийства, но ее, простого механика, на такие дела не брали.

Она слушала все это как во сне, отчаянно мечтая проснуться.

Спустя восемь лет все еще мечтает.

В комнату входит удивительная красавица с полным подносом, где есть и исходящий паром чайник, и пряники, и даже розетки с вареньем. Анна сглатывает постыдно обильную слюну и бессильно сплетает ладони, сохраняя мелкодрожную неподвижность. Однако ее хватает ненадолго, и как только красавица ставит поднос прямо на стол, аккуратно пристроив его среди бумаг, голод перестает быть привычным, ноющим фоном. Накатывает властно и беспощадно, острой резью в желудке, дрожью рук, губ.

Ложечка звенит о стекло, когда Анна торопливо добавляет сахар в кружку, невыносимо густым кипятком обваривает горло, и жгучая боль в пищеводе вдруг расходится волнами наслаждения. Ее почти тошнит от забытого сладкого вкуса, и вместе со спазмами накатывают силы. Она вгрызается зубами в печенье, подмечая и многозначительный взгляд красавицы, обращенный к своему — хозяину? любовнику? И как Архаров торопливо отворачивается, будто не в силах смотреть на то, как низко опустилась его гостья, как жадно она хватает печенье с нарядных блюдечек. Что, господин сыщик, неужели тоже вспоминаете прежнюю Анечку, беспечную и пылкую? Ту самую Анечку, с которой молодой наследник антиквара вел задушевные беседы о мечтах и смыслах?

Она щетинится мрачным злорадством. Отчего же вы не любуетесь, Александр Дмитриевич, плодами рук своих?

— Я принесу еще чаю, — говорит красавица и исчезает за дверью. Анна выгребает остатки варенья из розетки и блаженно жмурится, облизывая губы и стряхивая крошки. На станции «Крайняя Северная» их кормили довольно однообразно, в основном привозили жестяные банки с тушенкой, прогорклые крупы, дешевую муку да квашеную капусту в бочках. Из этого скудного набора Игнатьич пытался изобразить что-то съедобное, а Анне было все равно.

Дав себе несколько секунд тупого сытого молчания, она с трудом шевелит губами:

— Разве я не должна отмечаться у околоточного надзирателя? Отчего же вы лично утруждаетесь, Александр Дмитриевич?

— Ну что вы, это разве хлопоты, — рассеянно отвечает он, все еще явно думая о чем-то ином.

Она отправила прошение на возвращение в Петербург два года назад, и все это время бумажонка болталась по неведомым кабинетам, так что Анна уже уверилась, что курьер на ездовых собак попросту потерял ее. Таким, как она, бывшим каторжникам, предписывалось жить в закрытых поселениях или отдаленных губерниях, а о столице даже не думать. Но по какой-то причине на этот раз государственная машина проявила милость — разрешение пришло за несколько недель до того дня, когда ей предстояло покинуть станцию «Крайняя Северная».

И ненависть вспыхнула с новой силой: она все же сможет добраться до Архарова.

И вот же он, сидит перед ней — упорно таращится в окно, будто в жизни до этого не видел дождя. А она развлекает саму себя вопросом: будь прямо при ней оружие, воспользовалась бы или нет? Представляет себе, как это породистое лицо превращается в кровавое месиво, и не испытывает даже крошечной искры удовольствия. Нет, не убийство. Мечта Анны проста и приятна: отправить Архарова за решетку. Пусть на своей шкуре испытает, каково это. Он ведь ничем не лучше нее, просто у них разные убеждения.

— Анна Владимировна, — тишина разбивается о спокойный голос человека, который не подозревает, что в чужом воображении его мозги минуту назад оказались размазанными по стенке, — что вы собираетесь делать дальше?

— Вам-то какое дело? Мне обязательно отвечать? Так велит закон?

Все ее довольно шаткие планы — это адрес жены Игнатьича и письмо для нее же, если, конечно, старушка все еще жива. А если нет, то совершенно непонятно, в какой канаве придется ночевать. Вероятный ответ — в любой.

Архаров разводит руками, демонстрируя дружелюбие.

— Если вдруг вам совершенно нечем заняться, — ровно говорит он и прячет насмешку так глубоко, что она остается только в словах, но никак не отражается в интонации, — то позвольте предложить вам работу.

Анна отчаянно соображает: она сошла с ума? Ослышалась? Или у нее начался горячечный бред?

— Кажется, у вас есть кому принести чай, — отвечает она едко, но на самом деле растерянно. — А для других услуг, уж простите, я теперь не очень-то гожусь.

По крайней мере, пока на ее костях не нарастет хоть немного мяса, а волосы не перестанут выпадать из-за вечного холода и однообразной пищи. Не то чтобы Анна не рассматривала для себя карьеру падшей женщины, но отражение в зеркале подсказывало: спрос выйдет невелик. Она, конечно, изрядно отстала от моды, но изможденные скелеты, надо думать, все еще не в чести у развратников.

— Помилуйте, Анна Владимировна, — Архаров даже не притворяется смущенным, на его службе стыдливость быстро испаряется, — на свою кухню и в свою постель я поднадзорных не пускаю.

Ей хватает самообладания не дернуться от такого определения. А вроде привыкла, давно привыкла, еще во время допросов поняла, что она не барышня больше, а арестантка, с которой можно не церемониться. И все же одно дело — чужие, совсем другое — Архаров. Он ведь должен помнить, какой она была прежде, он ведь понимает, что от него — всё больнее.

— Так что тогда? — она так хорошо притворяется безразличной, что и сама себе верит.

— Я предлагаю вам должность младшего механика в своем отделе.

— В каком отделе? — не сразу понимает Анна, а потом ее будто ледяной водой окатывает. — В полицейском отделе?

— Я получил для вас специальное разрешение, — объясняет он, — как для особо ценного специалиста…

Смех вырывается из обожженного горла вместе с хрипом. Анна встает, ничего не отвечая, и идет к выходу. Тело кажется непривычно тяжелым, она задевает плечом какой-то шкаф, и дверь по-прежнему слишком далеко, и чтобы доползти до своей канавы, надо так много сил.

Она уже почти достигает порога, когда вдогонку прилетает:

— А я думал, вам небезразлична судьба Раевского.

Как хлыстом ошпаривает спину. Анна дышит, и дышит, и не может надышаться. Слепо разворачивается и возвращается к своему стулу.

Ей все еще смешно: опостылевшая механика, которую она ненавидит едва ли не сильнее, чем Архарова, снова настигает ее. И дурно, и удушливо, и страшно. Столько чувств разом, и все мучительные.

— Что с Иваном? — бессильно спрашивает Анна и слышит, как наяву, щелчок захлопнувшегося капкана.

С Раевским они встретились в салоне князя Левина, пожилого эстета и увлеченного коллекционера. Анне едва-едва исполнилось двадцать лет, она задыхалась от наставлений отца, бесконечной учебы и предопределенного будущего. В тот вечер ей особенно хотелось стать кем-то другим, не единственной преемницей заводчика Аристова, официального поставщика императорского двора.