Цеховик. Книга 1. Отрицание (СИ) - Ромов Дмитрий - Страница 37

– Убили! Хулиганы! Милиция! Управы на вас нет!

– О, – говорит Рыбкина, – тётя Паша появилась. Сейчас их тряпкой отходит.

Мы поднимаемся на третий этаж и идём по пустому коридору, стараясь не шуметь. Нужно пройти его весь, потому что мы поднялись не по той лестнице. Преодолев препятствие благополучно, останавливаемся перед кабинетом и прислушиваемся, вернее, прислушивается Наташка, а я просто жду.

Она аккуратно приоткрывает дверь и оттуда доносится строгий мужской голос:

– Физо создал такую установку, в которой узкий луч света разбивался на импульсы, проходя сквозь промежутки между зубцами на окружности быстро вращающегося диска. Импульсы попадали на зеркало, расположенное на расстоянии восемь целых…

– Пошли, – шёпотом говорит она и негромко стучит в дверь.

Мы входим в класс и получаем неприязненный взгляд учителя.

– …и ориентированное перпендикулярно ходу луча, – продолжает он, глядя на нас, а потом делает знак, мол проходите, не стойте уже. – Экспериментатор, изменяя скорость вращения колеса, добивался, чтобы отражённый свет попадал в промежуток между зубцами. На диске Физо…

Учитель поворачивается к доске и начинает чертить схему. Наташка шмыгает за парту к какой-то девчонке, а я пытаюсь сообразить, куда сесть мне.

– Мы думали, ты не придёшь, – извиняющимся тоном шепчет Серёга, сидящий со вторым Серёгой, Бельковым.

Из этого я делаю вывод, что обычно сижу с кем-то из них. Ладно, не беда. За партой перед ними есть свободное место. Я подхожу и сажусь, глядя на пухлого паренька, не обращающего на меня внимания и что-то сосредоточенно чиркающего на парте.

– Здорово, – говорю я, но он не реагирует.

– Ты чё опоздал-то? – шепчет Серёга Бельков. – Мы думали, тебе ещё врачи не разрешают.

– Не, – так же шёпотом отвечаю я. – Задержали на входе малость, вот и опоздал.

– Кто? – интересуется он.

– Да, – машу я рукой. – Потом расскажу.

Физик, пожилой, коренастый, седовласый мужик с растрёпанной шевелюрой, топчется у доски, рисуя схему. Он зло и часто стучит мелом по поверхности. Все движения у него получаются резкими, быстрыми и неплавными, будто кто-то непрерывно дёргает его за верёвочки.

– А теперь, – продолжает учитель и поворачивается к классу, – запишите задачу. Расстояние между колесом и зеркалом составляет восемь целых шестьдесят шесть сотых километра. Найдите частоту вращения колеса, при наблюдении первого исчезновения света, если известно, что у него двадцать четыре зубца.

Диктуя условия, он начинает ходить по проходам между партами.

Какие зубцы, какие колёса? С ума вы тут все посходили что ли? Моя первая реакция – встать и уйти. Но посидев минутку, глядя на схему эксперимента, изображённую на доске и на формулу, я понимаю, что задачка элементарная. Я открываю тетрадку и начинаю подставлять значения в формулу.

Закончив, я замечаю, что физик, до этого ходивший по классу, стоит над моим соседом и внимательно следит за тем, что тот выводит на парте. Сосед самозабвенно что-то царапает и не замечает нависшей над собой опасности.

Я хорошенько пинаю его по ноге, и он зло ощеривается на меня.

– Ты чё, совсем дебил?! – шипит он, и в то же мгновенье цепкие пальцы учителя хватают его за ухо.

Физик стаскивает его со стула и молча влечёт к двери. Класс ликует. Все чрезвычайно оживляются и с удовольствием следят с представлением. Лишь выбросив бедолагу из класса, учитель произносит короткое:

– Родителей!

После этого захлопывает перед проштрафившимся учеником дверь.

– Гóра, чё там? – тянет шею Серёга Бельков.

Интересно, в моей собственной жизни меня так никто не называл…

На месте, где сидел и творил юный каллиграф, красуется свеженачертанное: «ВАНЬКА ХУ». Третья буква во втором слове пока только намечена и в отличие от остальных практически не читается. Красиво, динамично, объёмно и самобытно.

С возвращением Ваньки оживление проходит. Он идёт и на ходу проверяет решение задачи. Молча, без комментариев.

– Правильный ответ, – говорит он, но не успевает закончить, потому что в дверь стучат.

Все оборачиваются, ожидая продолжения представления, но на пороге появляется строгая дама, судя по всему учительница.

– Иван Иосифович, Брагина в учительскую вызывают.

Ванька молча кивает. Какого хрена… Быстро здесь дела делаются. Настучал Ширяй скотина…

– Вещи тоже возьми, – говорит учительница.

Она дожидается, пока я выйду и ведёт меня в учительскую, расположенную на этом же этаже, с противоположной стороны коридора.

– Жди здесь, – бросает она, оставляя меня в небольшом помещении вроде приёмной, а сама проходит дальше и скрывается за дверью. Здесь же на стульях я вижу понурую троицу – Ширяя и его сателлитов.

– Ну что, сдали меня, жертвы аборта? – хмуро спрашиваю я.

– Не, мы ничё не сказали, – как-то слишком уж по-дружески отвечает Ширяй.

Я обвожу их взглядом. Вроде не слишком пострадали. Жить будут.

– Слушай… босс, – вдруг говорит тот самый червь, что получил по губам за Брагу, – а правда, это… ну что ты типа Джагу мочканул?

– Кто сказал? – хмурюсь я.

В распространении мифов о своих «подвигах» я совсем не заинтересован. Вот просто совершенно. Они переглядываются. Впечатлены. Даже боссом готовы называть. Ну ёлки же палки!

– Про босса я пошутил, не нужно меня так звать, – говорю я чуть помолчав. – Зовите просто Егором. А про Джагу…

В этот момент открывается дверь, и из неё выходит та самая училка, что привела меня сюда и… табачный капитан Артюшкин.

– Никому в общем не треплите об этом, – заканчиваю я прерванную фразу. – Я серьёзно.

– Брагин, – говорит она. – С тобой тут из милиции хотят поговорить. Пойдёмте, Анатолий Семёнович, я вам открою свободный кабинет.

Учительница заводит нас в класс и оставляет одних.

– Ну что, Брагин, – говорит капитан, оглаживая усы, – ты думал, я с тобой в бирюльки играть буду? Нет, не буду. Не станешь помогать, сейчас же окажешься там, где уже был недавно.

Я присаживаюсь за первую парту, откидываюсь на спинку стула и ничего не отвечаю, просто смотрю на него. Как на диковинку.

– Похоже, ты не осознаёшь, что стоишь на краю пропасти и что равновесие уже потеряно.

Он подходит к парте и опершись об неё руками, нависает надо мной. Типа, давит на психику.

– И если я не поймаю тебя за край одежды, – продолжает он, – а никто другой уже не может этого сделать, то ты ещё взмахнёшь пару раз лапками и полетишь вниз, в пропасть, из которой такие как ты не выбираются. Никогда. Они там сдыхают.

Он отходит к учительскому столу, берёт стул, возвращается и ставит передо мной, затем садится, складывает руки и буравит взглядом. А я разглядываю наглядные пособия, карты и портреты выдающихся людей. Кабинет истории, судя по всему.

– Это ты сейчас такой смелый, – хмыкает он, – в родной школе. А вот когда окажешься в одной хате с малолетками типа того же Джаги, с жестокими, разнузданными, для которых убить ничего не стоит, а уж изнасиловать, опустить, унизить – это вообще, как два пальца обоссать, вот тогда ты вспомнишь о возможности, которую я тебе давал, но будет поздно.

Он достаёт помятую пачку сигарет, но вспомнив, вероятно, где находится, неохотно убирает обратно. Наверное, по сценарию, он должен сейчас закурить и помолчать, чтобы дать мне возможность осознать важность его слов и глубину предстоящего падения, чтоб аж свист в ушах.

– Не пойму я, – нарушаю я тишину, – вы чего хотите, уважаемый капитан товарищ? Вы хотите Каху или геморрой на всю попу да ещё и со служебным расследованием?

Надо отдать ему должное, он не вскакивает, не надувается, не краснеет, не пучит глаза и не брызжет слюной после этих моих слов. Глаза его чуть прищуриваются и продолжают цепко следить за мной.

– Даже если вы Джагу своего под тяжкие телесные подведёте, попробуйте обойти состояние аффекта и процессуальные нарушения. Знаете интернат, в котором он учится? Тот, что напротив отдела вашего. Так там кое-кто видел, как Рыбкин привёл меня, а потом ушёл один. А я долго не выходил и неизвестно вообще, когда вышел. В общем, вряд ли что-то у вас выгорит.