Некромант из криокамеры 4 (СИ) - Кощеев Владимир - Страница 223

здесь какие-либо границы. Возвышенное в эстетическом суждении о столь

неизмеримом целом зависит не столько от величины числа, сколько от того, что мы в своем продвижении обнаруживаем все большие единицы; этому

способствует систематическое деление мироздания, которое все время

представляет нам грандиозное в природе малым, по существу же, представляет

нам наше воображение во всей его безграничности, а с ним и природу, исчезающе малым в сопоставлении с идеями разума, когда оно хочет дать

изображение, соответствующее этим идеям.

§ 27

О ХАРАКТЕРЕ БЛАГОРАСПОЛОЖЕНИЯ В СУЖДЕНИИ О

ВОЗВЫШЕННОМ

Чувство несоответствия нашей способности достижению идеи, которая для нас

закон, есть уважение. Идея схватывания каждого данного нам явления

созерцанием – это идея, заданная нам законом разума, не признающего

никакой иной определенной, значимой для каждого и неизменной меры, кроме

абсолютно целого. Однако наше воображение даже в величайшем своем

напряжении обнаруживает по отношению к соединению данного предмета в

целое созерцания (тем самым для изображения идеи разума) свои границы и

свое несоответствие этому, но вместе с тем и свое назначение достигнуть

соответствия этой идее как закону. Следовательно, чувство возвышенного в

природе есть уважение к нашему собственному назначению, которое мы

приписываем объекту природы посредством своего рода подстановки

(смешения уважения к объекту с уважением к идее человечества в нас как

субъекте), что делает для нас наглядным превосходство связанного с разумом

назначения наших познавательных способностей над высшей способностью

чувственности.

Чувство возвышенного есть, таким образом, чувство неудовольствия от

несоответствия воображения в эстетическом определении величины

определению посредством разума и вместе с тем удовольствие от соответствия

именно этого суждения о несоразмерности величайшей чувственной

способности идеям разума, ибо стремление к ним все-таки служит нам законом

(разума); и это относится к нашему назначению – считать все то грандиозное, что содержится для нас в природе в качестве предметов чувств, малым по

сравнению с идеями разума и то, что возбуждает в нас чувство этого

сверхчувственного назначения, соответствует этому закону. Величайшее

стремление воображения в изображении единства для определения величин

есть отношение к чему-то абсолютно большому, следовательно, отношение к

закону разума, предписывающему принять в качестве высшей меры величин

только это абсолютно большое. Таким образом, внутреннее восприятие

несоответствия всякого чувственного масштаба определению величин разумом

есть согласие с его законами, и неудовольствие, возбуждающее в нас чувство

нашего сверхчувственного назначения, согласно которому целесообразно

считать любой масштаб чувственности несоответственным идеям разума, есть

тем самым удовольствие.

Представляя возвышенное в природе, душа ощущает себя взволнованной, тогда как при эстетическом суждении о прекрасном она находится в состоянии

спокойного созерцания. Эту взволнованность можно (особенно в ее первые

минуты) сравнить с потрясением, то есть быстро сменяющимся отталкиванием

и притяжением одного и того же объекта. Чрезмерное для воображения (до

пределов которого оно доводится при схватывании созерцания) – как бы

пропасть, в которой оно боится потеряться; однако для идеи разума о

сверхчувственном такое стремление воображения не чрезмерно, а

закономерно, тем самым в такой же мере притягательно, в какой это для

чувственности было отталкивающим. Само суждение остается при этом всегда

лишь эстетическим, поскольку оно, не обладая в качестве основания

определенным понятием объекта, представляет лишь субъективную игру

душевных способностей (воображения и разума) – даже посредством самого их

контраста – как гармоническую. Ибо, так же как в суждении о прекрасном, воображение и рассудок посредством своего согласия создают субъективную

целесообразность, воображение и разум создают ее здесь посредством

противоречия друг другу, а именно возбуждают в нас чувство, что мы

обладаем чистым самостоятельным разумом или способностью к определению

величин; это превосходство может стать наглядным лишь в проявлении

недостаточности той способности, которая в изображении величин (чувственно

воспринимаемых предметов) сама безгранична.

Измерение пространства (как схватывание) есть одновременно и его описание, тем самым объективное движение в воображении и прогресс; напротив, соединение множества в единство, не мысли, а созерцания, последовательно

схватываемого в мгновение, есть регресс» который вновь снимает условие

времени в прогрессе воображения и делает наглядным одновременность

существования. Следовательно, это соединение (так как последовательность во

времени – условие внутреннего чувства и созерцания) есть субъективное

движение воображения, посредством которого оно совершает насилие над

внутренним чувством, и это насилие должно быть тем заметнее, чем больше

количество соединяемого воображением в созерцании. Следовательно, стремление ввести меру величин в единичное созерцание, схватывание чего

требует значительного времени, есть способ представления, который, рассмотренный субъективно, нецелесообразен, но объективно требуется для

определения величины и тем самым целесообразен; при этом, однако, именно

то насилие, которому воображение подвергает субъекта, рассматривается для

всего назначения души как целесообразное.

Качество чувства возвышенного состоит в том, что оно есть чувство

неудовольствия эстетической способностью суждения о предмете, которое

вместе с тем представляется в нем как целесообразное; это возможно

благодаря тому, что наша собственная неспособность обнаруживает сознание

неограниченной способности того же субъекта, и душа может эстетически ее

оценить, лишь осознав эту неспособность.

В логическом определении величин невозможность достигнуть когда-либо

абсолютной тотальности посредством прогресса в измерении вещей

чувственного мира во времени и пространстве была признана объективной, то

есть невозможностью мыслить бесконечное как целиком данное, а не только

субъективно, то есть как неспособность схватить его, поскольку в этом случае

совершенно не принимается во внимание степень соединения в созерцание в

качестве меры, а все зависит от числового понятия. Однако в эстетическом

определении величин числовое понятие должно отпасть или быть изменено, и

для этого определения целесообразно лишь соединение, произведенное

воображением для единицы меры (тем самым избегая понятия законов о

последовательном создании понятий величины). Если величина достигает едва

ли не крайней степени нашей способности к соединению в одно созерцание, а

воображение все-таки призывается числовыми величинами (по отношению к

которым мы сознаем нашу способность безграничной) к эстетическому

соединению в большую единицу, то мы ощущаем себя в душе в эстетическом

отношении как бы заключенными в известные границы; но неудовольствие по

поводу необходимого расширения воображения для приведения его в

соответствие с тем, что в способности нашего разума безгранично, а именно с

идеей абсолютного целого, тем самым нецелесообразность способности

воображения для идей разума и их пробуждения, все-таки представляется

целесообразной. Но именно благодаря этому само эстетическое суждение

становится субъективно целесообразным для разума в качестве источника

идей, то есть такого интеллектуального соединения, для которого всякое

эстетическое соединение мало, и предмет в качестве возвышенного