Некромант из криокамеры 4 (СИ) - Кощеев Владимир - Страница 221

масштабами не выросло бы для нашего воображения в мировую величину.

Телескопы дали нам обильный материал для первого замечания, микроскопы –

для второго. Следовательно, что может быть предметом чувств, не следует

называть возвышенным. Однако именно потому, что нашему воображению

присуще движение в бесконечность, а нашему разуму – притязание на

абсолютную тотальность как на реальную идею, само несоответствие этой идее

нашей способности оценивать величину вещей чувственного мира пробуждает

в нас чувство нашей сверхчувственной способности, вследствие чего

оказывается, что велик не предмет чувств, а велико совершенно естественное

использование способностью суждения некоторых предметов для того, чтобы

вызвать последнее чувство, и каждое другое использование по сравнению с

ним мало. Таким образом, возвышенным следует называть не объект, а

духовную настроенность, вызванную неким представлением, занимающим

рефлектирующую способность суждения.

Следовательно, к предыдущим формулам объяснения возвышенного мы

можем добавить следующее: возвышенно то, одна возможность мыслить

которое доказывает способность души, превосходящую любой масштаб

чувств.

§ 26

ОБ ОПРЕДЕЛЕНИИ ВЕЛИЧИНЫ ПРИРОДНЫХ ВЕЩЕЙ, ТРЕБУЮЩЕЙСЯ

ДЛЯ ИДЕИ ВОЗВЫШЕННОГО

Определение величины посредством числовых понятий (или их знаков в

алгебре) есть математическое определение, определение их величины просто в

созерцании (по глазомеру) есть определение эстетическое. Определение

понятия того, – как велико что-либо, мы можем получить лишь с помощью

чисел (во всяком случае, приближенно посредством уходящих в бесконечность

числовых рядов), единица которых есть мера; и потому всякое логическое

определение есть определение математическое. Однако так как мера должна-

быть величиной известной, то ее в свою очередь надлежит определить с

помощью чисел, единицей которых должна служить другая мера, то есть

определить опять-таки математически, и мы, таким образом, никогда не

получим первую или основную меру, а тем самым и определенное понятие о

данной величине. Следовательно, определение величины основной меры

должно состоять только в возможности непосредственно схватить ее с

помощью созерцания и посредством воображения использовать для

изображения числовых понятий; другими словами, всякое определение

величины природных предметов в конечном итоге эстетично (то есть

субъективно, а не объективно).

Для математического определения величины не существует наибольшего (ибо

сила чисел уходит в бесконечность), но для эстетического определения

величины наибольшее существует, и о нем я говорю: если оно рассматривается

как абсолютная мера, больше которой субъективно (для субъекта, выносящего

суждение) быть не может, оно содержит в себе идею возвышенного и создает

ту растроганность, которую неспособно создать математическое определение

величин посредством чисел (разве что в той мере, в какой эстетическая

основная мера сохраняется живой в воображении); математическое

определение всегда изображает лишь относительную величину посредством

сравнения ее с другими величинами того же рода, эстетическое же

определение – величину абсолютную, в той степени, в которой душа способна

схватить ее в созерцании.

Для того, чтобы при созерцании принять в воображение какое-либо

количество, используя его как меру или единицу в определении величины

посредством чисел, необходимы два акта этой способности: схватывание

(apprehensio) и соединение (comprehensio aesthetica). Co схватыванием дело

обстоит просто, ибо оно может продолжаться до бесконечности, но соединение

становится тем труднее, чем дальше продвигается схватывание, и вскоре

достигает своего максимума, а именно наибольшей эстетической основной

меры в определении величины. Ибо когда схватывание настолько

продвинулось, что схваченные воображением вначале частичные

представления чувственного созерцания уже начинают затухать по мере того, как воображение продолжает процесс схватывания, оно теряет на одной

стороне столько же, сколько выигрывает на другой, и тогда соединение

охватило то наибольшее, за пределы которого воображение выйти не может.

Это объясняет то, что Савари пишет в своих заметках о Египте: чтобы ощутить

все величие пирамид, к ним не надо подходить слишком близко, но не надо и

отходить от них слишком далеко. Ибо если отойти слишком далеко, то части

пирамиды (камни, лежащие друг на друге) воспринимаются лишь смутно и

представление о них не оказывает воздействия на эстетическое суждение

субъекта. Если же подойти слишком близко, то глазу требуется некоторое

время, чтобы полностью охватить пирамиду, с ее основания до вершины; при

этом всегда в какой-то степени затухают схваченные ранее части, прежде чем

воображение успевает воспринять другие, и соединение никогда не бывает

полным. Так же можно объяснить замешательство или своего рода

растерянность, охватывающие, как утверждают, человека, впервые

вступающего в собор святого Петра в Риме. У него возникает чувство

несоразмерности его воображения идеям целого, препятствующее тому, чтобы

он мог их изобразить; воображение достигло своего максимума и при попытке

расширить его оно возвращается к себе, ощущая при этом растроганность и

благорасположение.

Здесь я еще не буду говорить о причине этого благорасположения, связанного

с тем представлением, от которого его меньше всего можно было бы ожидать, а именно с представлением, которое позволяет нам заметить несоразмерность, а следовательно, и субъективную нецелесообразность представления для

способности суждения в определении величин; замечу только следующее: если эстетическое суждение должно быть чистым (не смешанным с каким-либо

телеологическим суждением в качестве суждения разума) и должно служить

примером, полностью соответствующим критике эстетического суждения, то

следует обращаться не к возвышенному в произведениях искусства (например, к зданиям, колоннам и т. д.), где форму и величину определяет цель человека, не к природным вещам, понятие которых уже предполагает определенную цель

(например, у животных, обладающих в природе определенным назначением), а

к дикой природе (и здесь только поскольку она сама по себе не привлекает или

волнует действительной опасностью) лишь в той степени, в какой она обладает

величиной. Ибо в представлении такого рода в природе не содержится ничего

необычайного (а также великолепного или ужасного); воспринимаемая

величина может

возрастать до любой степени, если только воображение способно соединить ее

в единое целое. Предмет необычен, если он своей величиной уничтожает цель,

составляющую его понятие. Колоссальным же называют просто изображение

такого понятия, которое едва ли не слишком велико для всякого изображения

(граничит с относительно необычайным), так как цель – изображение понятия

затрудняется тем, что созерцание предмета почти превышает нашу

способность восприятия. Между тем для того, чтобы чистое суждение о

возвышенном

было эстетическим, а не смешанным с каким-либо суждением рассудка или

разума, оно не должно иметь в качестве своего определяющего основания цель

объекта.

Поскольку всему тому, что должно нравиться рефлектирующей способности

суждения без интереса, надлежит содержать в своем представлении

субъективную и в качестве таковой общезначимую целесообразность, причем

здесь в основе суждения не лежит (как в прекрасном) целесообразность формы

предмета, то возникает вопрос:

какова же эта целесообразность и посредством чего она предписывается в