Высота одиночества (СИ) - Минаева Татьяна - Страница 95

Минуты через две Рина вернулась в комнату и, все еще какая-то болезненно-бледная, присела рядом, сдвинув коленки вместе и опустив на них свои ладошки.

— Не переживай так, — тихо произнес Игорь. К ни го ед нет

Она повернула к нему голову и, нервно выдохнув, натянула улыбку, получившуюся, впрочем, слишком блеклой, чтобы выглядеть убедительно. А потом перевела взгляд на коленки. Они так и сидели молча, а время, беспощадное и бесстрастное, секундами текло вперед, не считаясь ни с чьими радостями и печалями, взлетами и паденьями, потерями и приобретениями. Игорь уже решил, что сегодня не услышит от Рины больше ни слова, но тут она заговорила:

— Я прочитала письма Богославской. — Голос её был тихим. Она с силой сжала острые коленки, обтянутые черными тренировочными лосинами, и продолжила: — В двух из трех уцелевших она просила о встрече. Писала, что ничего не знала, вообще не знала, что я жива, — она с горечью качнула головой. — Писала, что никогда не бросила бы своего ребенка. Он вообще не хотел меня, но она все равно решила рожать. По крайней мере, так она пишет. Еще третье письмо… Самое длинное. Оно, похоже, было последним. В нем Алла Львовна решилась рассказать обо всем. Обо всей своей жизни, начиная с детства и заканчивая Олимпиадой в Ванкувере. И я… — Рина снова посмотрела на Игоря полными печали глазами. — Я не знаю, как к этому относиться, Игорь. Там столько всего… А теперь вот он, — горько усмехнувшись, она всплеснула руками. — Взял и объявил всем, что я — его дочь и что он отдал меня когда-то в детдом! Как я должна реагировать на все это?

— С новой силой его возненавидеть? — предложил Игорь.

— У меня нет больше сил, — пожала плечами Рината. Взгляд её, измученный, потерянный, выражал глубочайшую усталость. — Я просто… просто хочу, чтобы меня любили. Любили не за что-то, а просто так, понимаешь? Потому что я просто существую! Потому что я — это я, а не за какие-то прилагающиеся ко мне бонусы. Не за талант, не за медали, не за выигранные турниры и сложнейшие прыжки… — Хлюпнув носом, Рината вытерла подступившие слезы рукавом толстовки. — Понимаешь?

Игорь просто кивнул и прижал ее к себе. Крепко-крепко обхватил руками и прошептал:

— Ты прекрасная, Рината Ипатова. Вместе со всеми своими тараканами, чудовищами в шкафу и временами просто жутким характером, ты прекрасная. И у тебя замечательная, самая добрая, любящая и красивая мама. И она, уверен, ждет тебя, чтобы обнять, чтобы прижать тебя к своему полному любви сердцу.

— Я столько лет её ненавидела, — через силу выдавила Рината, хватаясь за плечи Игоря как утопающий за спасательный круг, сминая его кофту, растягивая её. — А когда прочитала письма… Господи, каждое её слово было таким… Словно насквозь пропитано болью. Он сказал ей, что её ребенок умер, понимаешь, Игорь? Сказал, что меня нет больше. Вычеркнул меня из её жизни… Как так можно? — Игорь не видел, но чувствовал её горькие слезы, стекающие по щекам. — И он… он всегда был мне примером. Сильным, справедливым, образцом для подражания. Человеком, который, получив тяжелейшую травму, вышел и завоевал серебро на Олимпиаде. Я росла с мыслями, что хочу быть такой же сильной духом, преодолевающей любые преграды на пути к цели и вот… Я все больше становлюсь на него похожей.

Она засмеялась, и смех её, сиплый, надтреснутый, смешанный со слезами, взбудоражил сердце Игоря, сжал его до невозможности дышать. Она изливалась ему, впервые за почти год, Рина впускала его в свою душу, делилась с ним сокровенным, доверяла ему самую незащищенную часть себя — свои хрупкие чувства, открытые раны своего сердца. Прежде он думал, что понимает, как ей тяжело, но в действительности не догадывался, насколько это вымотало ее, изгрызло. Ее способ выжить оказался примитивным и вместе с тем невообразимо трудным, и его поражала ее стойкость. Она смогла перенаправить всю свою боль в ненависть, применить ее в борьбе: с обстоятельствами, с окружающими, с самой собой, со своим телом, духом и мыслями. И пусть из сражений она не всегда выходила победителем, сам факт этого вызывал у Игоря восхищение.

— Мне страшно, Игорь… Я не хочу быть как он.

— Ты никогда не станешь как он, Рината, — заверил её Игорь и, отстранив от себя, посмотрел ей в глаза, стремясь передать всю свою уверенность. — Ты другая. Ты добрее его, ты сильнее его, лучше. И я… я буду рядом, мы с тобой преодолеем все преграды, которые встанут на пути к нашей цели. Да? — Рина неуверенно кивнула, и Игорь уже более жестко повторил вопрос: — Да?

— Да. Да, — затрясла она головой и снова оказалась в его теплых объятиях. — Да, — прошептала Рината и облегченно прикрыла глаза.

Внутри неё, в ее душе, сердце, в мыслях, впервые за долгое время царил мир. В этой непроглядной тьме, поглощающей её, накрывающей её своей невероятной тяжестью, она теперь была не одна, и осознание этого приносило с собой успокоение, облегчение, которых она не чувствовала уже очень давно.

Игорь выбрался из постели и накрыл Ринату одеялом. Люкс предусматривал наличие хорошо обставленной гостиной и широкого балкона, похожего скорее на веранду, проку от которого в это время года в общем-то и не было. Игорь тихонько закрыл за собой дверь спальни и остановился посреди просторной комнаты, в темноте которой едва угадывались очертания мебели. Рината уснула, но сам он так и не смог сомкнуть глаз. Ему покоя не давали слова, сказанные Ринатой, её оголенные чувства, её глаза, полные грусти и печали. Она не была такой слабой и беззащитной даже в тот момент, когда он пришел в квартиру к Артёму после Франции. Тогда она была растеряна, раздосадована, зла и немного надломлена, но не казалась беспомощной. А этим вечером…

Не включая свет, Игорь остановился у окна и приоткрыл створку. Ночь одарила его своим прохладным дыханием. Он закрыл глаза и вдохнул полной грудью морской соленый воздух.

И угораздило же его вляпаться в эту историю… Словно в другой жизни он требовал с Фёдоровой адрес некоей Ипатовой, талантливой звездочки, исчезнувшей после Ванкувера.

«Никуда твоя Ипатова от меня не денется», — сказал он тогда Лерке.

Ему казалось, что за эти месяцы он стал старше вовсе не на год. Скажи кто-нибудь тогда, с какими сложностями ему придется столкнуться, выбрал бы себе в партнерши кого-нибудь попроще — ту же кривоногую Савельеву, а может быть, кого-то еще. А теперь… теперь он тысячу раз готов пройти весь этот тяжелый путь, лишь бы быть рядом с Ринатой. Держа её хрупкую ладонь в своей руке, выходить с ней на лед, прижимать ее к себе после проката и чувствовать, как колотится ее сердце, впитывать жар ее разгоряченного тела. Она стала для него главным призом. Только он до сих пор не знал, что будет после Олимпиады… В любом случае, времени до этого осталось совсем немного. А там… А там ответ появится сам собой.

Утром Рина и Игорь больше не возвращались к случившемуся накануне. Оба понимали, что не время растрачивать остатки самообладания, — необходимо было сфокусироваться на соревнованиях. Однако сделать это оказалось сложнее, чем представлялось изначально. Не успели они спуститься в холл гостиницы, как столкнулись с Решетниковой. Та бросила на Рину тяжелый взгляд и, ничего не сказав, пошла дальше. Возле «Айсберга» они и вовсе нарвались на представителей СМИ, ответом на все вопросы которых послужило повторенное несколько раз «без комментариев». Косые заинтересованные взгляды не бросали на них разве только охранники, важно расхаживающие по коридорам стадиона с рациями в руках. А кто сказал, что будет легко жить с официальным статусом дочки президента Федерации? Рината понимала, что нести ей теперь этот груз до конца жизни. И неминуемо поползут, если уже не поползли, разговоры об особом положении их пары. И это злило. Всю свою жизнь она пахала как проклятая, стараясь быть выше соперников на голову. Потому что ей нравилось быть лучшей, пусть так, но быть самой первой, важной для сборной. Она работала, отдавала себя тренировкам, чтобы ни у кого не возникало желания обвинить судей, ставивших ей вполне заслуженные высокие баллы, в предвзятости.