Вересковый мёд - Зелинская Ляна - Страница 61

Викфорд молча протянул Эрике руку, помогая сойти с лестницы, и от прикосновения к её холодным пальцам, его бросило в жар. Он понял — это уже край, и, чтобы сорваться, ему хватит и дуновения ветерка.

— Зачем ты вышла? — спросил он, и голос сорвался сам собой, прозвучав резко и хрипло, отчего его вопрос получился грубым.

Но может, пока так и лучше? Потому что ещё немного, и он набросится на неё с поцелуями прямо здесь. А вот этого его люди точно не поймут.

Не сейчас. Не в этот момент.

Он надеялся, она ответит своей обычной колкостью и отрезвит его хоть немного, но Эрика лишь поставила на стол бутыль с бьяхой и, словно не заметив его грубости, произнесла негромко, глядя в пол:

— Я… мне уже лучше…

— Настолько, что ты надела это красивое платье? В этом месте? Что за повод, пигалица? — он усмехнулся криво, стараясь говорить непринуждённо и едко.

А сам пожирал её глазами, снова ощущая запах вереска и мёда, и пытаясь всеми силами унять треклятые ветви под кожей, который рвались к ней, чтобы прикоснуться. И не мог с ними справиться. Больше не мог…

А она снова не заметила его грубости.

— Я… просто… хотела немного побыть принцессой, — ответила Эрика как-то грустно, провела руками по платью и подняла взгляд на Викфорда. — Ведь ты сам сказал, что я пробуду королевой ровно один день. Так что… вот такой повод. Вряд ли мне ещё пригодится это платье. Видишь — я, как бабочка-однодневка, которой не повезло родиться в дождливый день…

Он схватил бутылку и, не глядя на Эрику, налил в кубки бьяхи, потому что от её слов всё внутри у него будто пронзили копьём. Столько боли и горечи было в них, но ведь не должно быть так! Не должно быть всего этого с ней! И никакая она не бабочка-однодневка, он придумает, как сделать её жизнь долгой. Обязательно придумает…

Викфорд вообще не представлял, как она держится. А он при этом ничего не может сделать! И не знает, как её спасти, и от этого внутри у него черно, как в бездне. Обнял бы её сейчас и зацеловал всю, отнёс наверх и пропади оно пропадом!

Но нельзя, нельзя сейчас, нельзя…

— За что будем пить? — спросил он, глядя на огонь в очаге.

— За то, чтобы дождь для этой бабочки пошёл как можно позже, — произнесла она и пригубила кубок.

А он выпил до дна, и ему бы хотелось напиться до бесчувствия, но… не сегодня. Хотя сегодня даже бьяха показалась особенно терпкой на вкус.

— Тебе лучше подняться наверх, — ответил он уже мягче. — Завтра нам нужно выехать очень рано. Надеюсь, тебе станет лучше к утру.

И ему станет легче… наверное.

Он не хотел говорить ей о людях Морканта. Не хотел волновать. И так достаточно всего случившегося. Хотя все его слова сегодня звучали, пожалуй, слишком резко. Но так будет лучше. Рогатый Бог не оставил ему вариантов. Если он прикоснётся к Эрике — не будет у них другого пути, кроме как на плаху. Вообще-то можно ещё спасти Балейру, как сказал серебряный дуб, и тогда есть шанс, но это всё равно, что достать луну с неба. Он здесь. А луна там.

— У меня сегодня день рожденья, — внезапно произнесла Эрика, прерывая повисшую между ними тишину, и присела на лавку напротив Викфорда.

Расправила юбки, сплела пальцы вокруг ножки кубка и подняла взгляд. И он снова потянулся за бутылкой, потому что вынести этот взгляд ему стоило всех его сил. Он снова налил себе и ей. Зажмурился, потому что опять показалось, что видит крылья у неё за спиной. Прозрачные, искрящиеся прожилками золота, в точности, как её платье. И светились они каплей янтаря, растворённой в воздухе. Открыл глаза, и видение исчезло.

День рожденья?!

— Я… я не знаю, что сказать тебе, — произнёс Викфорд, снова чувствуя, как слова вырываются из горла с сухим хрипом, — потому что в этой ситуации поздравления прозвучат слишком фальшиво. А пожелания…

Он поднял кубок, их взгляды столкнулись, разбивая между ними невидимую стену, испепеляя друг друга той правдой, что таилась внутри.

… а пожелания прозвучат глупо. Но я бы выпил за то, чтобы у бабочки-однодневки не было в этот день дождя. И чтобы впереди оказался не только этот день, а ещё очень много… много дней.

— Спасибо, — ответила Эрика тихо.

Он хотел бы её порадовать чем-нибудь, но чем? Если только успокоить. Она боялась остаться одна в Кальвиле, так пусть не боится. Пока он не придумает, как её спасти, пусть верит в то, что ей нечего бояться.

— У меня нет подарка, — произнёс он, стискивая пальцами кубок и надеясь, что не раздавит его, — но кое-что я могу тебе пообещать. Я останусь в Кальвиле, буду командором твоей охраны. И буду защищать тебя ото всех, даже от короля. Даже ценой своей жизни. Надеюсь, это сойдёт за подарок… А теперь иди наверх.

Он выпил до дня, встал, собираясь уйти. Проверить караулы, своих людей, лошадей, сумки, оружие, траву у порога и тучи на небе, что угодно, лишь бы сбежать от этих невыносимо притягательных глаз и губ.

Эрика тоже встала, но пошатнулась, хватаясь рукой за стол, и Викфорд даже сам не понял, как оказался рядом.

— Да ты же едва стоишь на ногах! — воскликнул он, удерживая её за талию.

— Голова кружится… наверное, и правда, зря я спустилась, — произнесла она тихо. — Я дойду… Ничего…

Она ухватилась рукой за перила, того и гляди упадёт.

Проклятье! Она ещё не выздоровела… Но надела это платье… Из-за дня рожденья… Она ведь принцесса… В другое время в честь этого назначили бы бал, фейерверки, прибыли бы гости с подарками… Ей хотелось праздника… А она здесь, на каком-то постоялом дворе среди наёмников и врагов… И он снова наговорил ей грубостей…

На него внезапно накатила волна неудержимой нежности. Захотелось обнять её, прижать к себе и пообещать, что будет у неё и бал, и платья, и гости с подарками. Что не вечно им бегать по этим лесам.

— Держись за меня, птичка, — прошептал, подхватывая её на руки, легко, как пёрышко, и медленно пошёл по лестнице.

Эти несколько ступеней, казались просто бесконечными, потому что внутри у Викфорда сражались чувства с рассудком, и бой этот был смертельным. Под кожей прорастали невидимые ветви, пронизывая мышцы и сухожилия, и тянулись к Эрике. Но теперь это были даже не ветви, они срослись, превратившись в крылья, совсем такие, какие ему чудились сегодня вокруг неё. И уже не только его руки, но и эти крылья обнимали её, сплетаясь с такими же её крыльями, словно хотели стать единым целым. Он толкнул дверь ногой и поставил свою драгоценную ношу на пол прямо в комнату, понимая, что дальше ему нельзя. Шагнёт внутрь и это будет точка невозврата. Но отпустить её означало разрезать что-то между ними прямо по живому, словно оторвать кусок от сердца, вместе с рёбрами и кожей.

— Послушай…Я… Я должен это сказать… И пусть за это ты будешь ещё больше меня ненавидеть, — произнёс он, хватаясь руками за дверной косяк и нависая над входом, словно порог был его последней границей, — но я тебе солгал…

Эрика подняла взгляд, а его будто прорвало. Не мог он больше молчать, не мог выносить того, что она его ненавидит. Не мог выносить её молчания, и поникших плеч…

— …я не был в Гранарде. Всё, что я сказал у ручья — неправда. Я и в Балейру-то попал впервые этой осенью. А дома, в Волчьем острове, я последний раз был больше десяти лет назад, так что понятия не имел, чем занимаются мой отец и братья, и что они сделали с твоей семьёй. И я никого не убивал и не жёг в Гранарде, и никогда бы такого не сделал. Прости меня за то, что я тебе сказал, но я должен был так поступить…

Она не дала ему договорить.

— Ты мне солгал?! Вот так?! — воскликнула Эрика, внезапно шагнула ему навстречу и с силой ударила ладонями в грудь, а потом ещё раз и ещё. — Зачем?! Зачем ты это сделал?!

— Я должен был…

Она вдруг стиснула руки в кулаки, сгребая пальцами его рубашку на груди, и в глазах у неё блеснули слёзы ярости.

— Должен был? Кому должен?! Да как ты мог?!Ты хоть знаешь, как это больно?! Ты просто хотел меня унизить? Сделать ещё больнее? Почему?! — её голос сорвался, и казалось, она сейчас заплачет, и это стало последней каплей.