Альтер Эго (СИ) - Зелинская Ляна - Страница 66

Но чья-то рука перехватила её за талию и с силой дёрнула внутрь.

— Да что же ты такое творишь? Совсем спятила! — воскликнул Рикард.

Они упали на пол, на ковер из оленьих шкур.

— Пусти!

— Даже не думай!

— Пусти! Я должна! Мне жарко...

— Да ты вся горишь!

— Мне нужно туда... Пусти...

Она шептала хрипло, пытаясь вырваться, но Рикард прижал её к полу.

— Боги! Кэтриона? Опять? — подхватил на руки, хоть она и билась, как пойманная в силки птица, и отнес на кровать. — Что с тобой? Что с тобой такое?! — он почти кричал, тряс её за плечи.

...не останавливай меня...

...ей нужно встать в центре комнаты... взмахнуть крыльями... музыка придет сама...

...жар превратится в жидкий огонь, в золото и свет...

...ей нужно просто танцевать...

...и огонь сам уйдет, разлетится каплями с её крыльев...

...кто-то вокруг впитает его в себя...

...все эти люди, деревья, стены моста...

...и ей станет легче...

— Я должна танцевать, — шептала она.

...а перед ней вереница жадных лиц — дети, работающие на хромого Брайзза, проститутки, калеки, нищие, а за ними осклизлая кладка изнанки моста, покрытая белесыми разводами соли...

— Демоны Ашша! Кэтриона! Кэти! Кэти...

Лица вдруг стали растворяться, и сквозь них проступили очертания балдахина над кроватью, трепетавшие на ветру портьеры и тёмный провал распахнутого окна. И лицо Рикарда так близко. Его ладонь гладила её лоб и щёки, пальцы касались шеи...

Где она? Где? Что из того, что она видит, правда?

— Кэти?

— Как жарко...

— Я помогу тебе...

Его ладонь на её лице такая прохладная...

— ...и можешь убить меня потом, — прошептал он, притянул её к себе рывком, прижимаясь губами к её губам.

О нет.. Ей нельзя… Это порождает привязанность… Нельзя целоваться в губы…

Но этот поцелуй полный нежности... Прохлада на лице... Его ладонь на её щеке... И это ласковое «Кэти»... такое знакомое, заставляющее падать куда-то в солнечный свет, в ощущение счастья.

...как приятно...

...и как мало! Ещё! Пожалуйста! Только не отпускай...

Её руки сами скользнули по плечам, по шее, запутались в его волосах, притягивая к себе, и губы ответили настойчиво и страстно, и просили ещё и ещё, сводя его с ума...

Она прижалась к нему всем телом, и Рикард удерживал её за талию одной рукой, хрипло шептал её имя, перемежая его поцелуями...

— Кэти... Кэти...

Она отдавала свой огонь и падала куда-то, словно в огромное прохладное небо...

Жар уходил, и видения исчезали, покрывались серым туманом, отступая куда-то вдаль, становились нереальны. А реальным стал Рикард, его объятья, губы, прикосновения и хриплый шёпот...

— Кэти...

А потом всё погасло…

***

Рикард остановил себя неимоверным усилием воли, когда понял, что целует уже её шею и губы скользят ниже, а пальцы стягивают с плеча тонкий шелк рубашки. Он прижал Кэтриону к себе, зарывшись лицом в волосы, вдыхая её запах и чувствуя, что она больше не горит, как факел.

Она обмякла, наконец, в его руках, и прошептала...

— Спасибо...

...и уснула, прижавшись щекой к его плечу.

Он уложил её на подушку, а сам встал и отошел к распахнутому окну.

Пылало лицо, и губы, и сердце стучало, как сумасшедшее. И казалось, он сейчас может сломать руками гранитный подоконник, столько силы было в них, только пальцы всё ещё дрожали.

Он посмотрел вниз, туда, где в темноте шумела река, и на мгновенье представил, что Кэтриона могла бы шагнуть в пропасть, появись он чуть позже.

Наверное, он шагнул бы следом.

Потому что, кажется, сегодня он окончательно потерял себя.

Рикард положил руки на холодный гранит и подставил лицо северному ветру, пытаясь успокоить взбунтовавшееся тело.

Что ему делать теперь?

Это она. Она. Его Кэти. Сомнений почти не осталось. Но он не понимал только одного — как такое вообще возможно? Она осталась жива в том пожаре? Храмовники увозили только его отца — он видел это, прячась в самшитовом фигурном саду. И если это она — почему она его не помнит? Почему она его не узнает? Она как будто другой человек, но в то же время это она. Она...

— Я должна танцевать...

Шторы задернуты, и мама сидит на низком диване. В комнате полумрак, слуг отпустили, никто не должен видеть. Даже Рикард. Но он прячется в соседней комнате, оставив дверь приоткрытой совсем чуть-чуть.

Его сестра стоит в центре комнаты, вскинув и перекрестив руки. И музыка приходит откуда-то сама... Светящееся облако вокруг неё разгорается и начинается танец. И это даже не танец. Ему трудно понять, что это такое, но его переполняет восторг. Он видит уже не сестру, а огненный вихрь и птицу в центре, сотканную из алого с золотым, с крыльев которой разлетается каплями сила. И несколько капель касаются его лица и проникают под кожу. Кожа горит и ему кажется, что он может сесть на коня и скакать весь день без устали, или дойти пешком до моря, или обнять весь мир. И этот восторг ни с чем не сравним.

А потом мама выходит и улыбается. Ей гораздо лучше. И на её щеках снова румянец — скоро у отца день рожденья и у неё столько забот! И она смеется весело, совсем как раньше, когда она ещё была здорова...

Когда Рикард вошел сюда вечером, Кэтриона стояла вот так же, вскинув и перекрестив руки, словно собиралась танцевать над этой пропастью.

Так кто же она такая?

Завтра он обязательно это узнает.

Рикард запер окно и задернул портьеры, посидел ещё немного в кресле. Кэтриона спала. Он дотронулся до её лба. Жар ушел, и сон её был тих и спокоен, он вышел и тихо притворил за собой дверь.

***

Двери из красного дерева с резным орнаментом чуть прикрыты, на одной створке солнце, на другой луна...

Из-за дверей обрывки голосов. Мама снова ругается с дедушкой Асимом.

— Нет! Нет! Я не позволю! Лучше убей меня сразу! — кричит мама.

— Ты глупая женщина, — а голос дедушки наоборот спокойный.

Он всегда спокойный. Почему мама так на него кричит?

Дедушка её любит. Он всегда приходит тихо, бесшумно ступая бархатными туфлями по коврам, на нём зелёный парчовый халат и шелковая рубаха, и пахнет он хорошо — благовониями и гвоздикой.

Он слушает её истории и обязательно приносит подарки. В прошлый раз он подарил ей белого пони. С длинной гривой, украшенной розовыми лентам, с расшитой узорами попоной и золочеными копытами. А ещё красивое седло, скамейку и даже грума — мальчишку-верра, чёрного, как головешка и одетого в индиговый шелк.

— Ты не посмеешь! Ты не заберешь её у меня! — кричит мама всё громче.

— Ты совсем обезумела, как я вижу. Я заберу её. И сегодня же! И твоя глупость тому виной. И тебе лучше начать вести себя скромнее, если не хочешь отправиться в башню! Зря я не сделал этого раньше, — голос дедушки словно острое лезвие разрезает мамин крик, и она замолкает.

Он появляется сразу же, аккуратно притворяя за собой дверь. Кожа у него загорелая, и лысая голова покрыта каплями пота. Глаза, подведенные чёрным, смотрят пронзительно, и когда он не улыбается, его лицо выглядит строгим. Но он улыбается ей, как и всегда, протягивает руку и говорит мягким, как бархат, голосом:

— Идем, душа моя. Ты знаешь, что я привез тебе из Наффира? Райских птиц. Ты должна на них посмотреть.

И девочка доверчиво берет его за руку, переспрашивая:

— Они красивые?

— Очень! Сама сейчас увидишь.

В саду жарко, фонтан тихо журчит, и по обе стороны от дорожки цветут гибискусы и розы, а где-то вверху покачиваются пальмы под полуденным солнцем. Птиц поселили в саду, рядом с её домиком для игр.

Они и правда красивые. Фиолетовые, голубые и розовые с длинными хвостами ажурных перьев. Ленивые и неспешные, прыгают с жердочки на жердочку и клюют корм. Вот и попугаи у нее такие же, сидят весь день, чешут друг другу головы да передразнивают кого-нибудь.