Альтер Эго (СИ) - Зелинская Ляна - Страница 50

— Будем считать это благодарностью за мое... лечение.

— Ты хотел сказать спасение?

Он усмехнулся, вставая и натягивая на плечо остатки разорванного рукава.

— Скажем так, змеиный яд меня не убьет. А это, похоже, яд тайвара, он вообще не убивает, он обездвиживает человека на некоторое время, но ты при этом всё слышишь и чувствуешь. Так что псы хотели просто кого-то взять живьем. А насколько я помню последний наш разговор на конюшне, то живьем хотели взять именно тебя.

Кэтриона вскочила.

— Так ты всё слышал?

— Как ты меня спасала? — он хитро улыбнулся. — О да! Жаль только целоваться не пришлось...

— Ты просто...

Она вдруг рассмеялась.

Силы небесные! Ну почему он так её бесит и веселит одновременно?

Что с ней вообще такое? Почему, как только он появляется рядом, ей изменяет рассудок? Почему она бросается на него, забыв всё, чему её учили — хладнокровию, безразличию к чужой и собственной жизни? Почему в нем она видит соперника, которого ей не победить? И почему она не может его победить? Или… не хочет побеждать?

Вспомнились слова наставника, который учил её драться...

— Ты слабее любого из воинов-мужчин, поэтому единственное твоё преимущество в поединке силы именно то, что ты женщина. Они не ожидают от тебя того же, что и от мужчины. И если договориться не удалось, если ты понимаешь, что придется драться — всегда нападай первой. Неожиданно. Резко. Самым подлым образом. И убей с первой атаки. Внезапность — твоё самое лучшее оружие. И твоё единственное преимущество. Другого у тебя может просто не быть.

Потом они поймут, что перед ними равный соперник, и ты потеряешь все преимущества, кроме одного — бежать. И тогда беги. Бежать не стыдно, если от этого зависит твоя жизнь. А бегаешь ты очень хорошо.

Она умеет нападать и защищаться. Но с Рикардом нападение не помогает. И как защититься от того странного чувства, объяснения которому у нее нет?

Куда девается её рассудок всякий раз, когда она снова его видит? И почему ей кажется, что, нападая на него, она нападает сама на себя? Почему ей кажется, что, защищаясь от него, она защищается от себя же? Что это вообще такое?

Нельзя сближаться ни с кем — это приносит боль. Откуда она это знает?

Орден ведь учит другому, тому, что перед огнем Ордена все равны. И память забирают у послушников для того, чтобы рука бойца не дрогнула, окажись перед ним однажды его мать, брат или отец, пораженные колдовством. Нет памяти — нет колебаний.

Но эта боль? Откуда она знает о ней?

Из памяти чужих вещей...

Может, поэтому она всякий раз бросается на Рикарда, стараясь увеличить расстояние между ними? Чтобы однажды он не стал ближе, не стал ей дорог? Ведь где-то в глубине души она чувствует, что он враг. Так пусть лучше он её ненавидит. Потом будет не так больно...

А он будто знает, что она делает, и получается всё наоборот. С каждым разом он всё ближе, и лезвие ножа, на котором они стоят, всё тоньше...

Проклятье!

Но в одном он точно прав — надо убираться отсюда.

Она сгребла всё в сумку, стараясь не смотреть на Рикарда.

— Так теперь ты мне веришь? — спросил Рикард, поднимая арбалет.

— Верю? Да ни капли! — воскликнула Кэтриона. — Но разве у меня есть выбор?

Рикард рассмеялся.

— Ты права...

Она пристегнула сумку к седлу, а он подошел и встал рядом на расстоянии не больше двух локтей.

— ...но я ни делал ничего из того, в чем ты меня обвиняла. Просто поверь мне. Хорошо?

— Хорошо. Мы заключим... временное перемирие, пока не доедем до постоялого двора. А там ты все мне расскажешь и ответишь на все мои вопросы. Идет? Или я прирежу тебя прямо здесь, на радость псам!

— Идет! — улыбнулся он. — Леди, разбирающаяся в камнях. Я отвечу на все твои вопросы. Так, значит, мир?

Он положил руку на луку седла.

А она вдруг отогнула мизинец и протянула ему с ухмылкой:

— Мир.

Их мизинцы сцепились, а лицо Рикарда стало снова непроницаемым и холодным.

Он находит её в камышах на изогнутой старой иве, что нависает над самой водой. Там её убежище — он знает.

Ветка ивы, как мост над самой гладью пруда, и иве этой, наверное, лет триста, таким толстым кажется её ствол, а на ветке, на которой она прячется, можно и скамью поставить.

Он пробирается осторожно, стараясь её не испугать. На колокольне прозвонили вечер, и с кухни разносится запах жаркого — пора ужинать, мать обеспокоена и посылает его найти сестру, которой весь день нигде не видно.

Но Рикард знает — она там, в этих ветвях, зализывает свои раны.

Она всегда прячется там, если ей больно. Она никогда не при ком не плачет. Даже если порежет руку...

Никогда... даже когда падала с забора или неудачно кувыркалась в пылу их веселых игр, ни ободранные локти или колени, ни заноза, порез или ожог не могли заставить её плакать при нем. Она только хмурилась и закусывала губу.

И говорила:

— Вот видишь, мне не больно.

Словно повторяла это для того, чтобы самой поверить.

Пруд затянут ряской, и по его поверхности плавают огромные блюда из листьев кувшинок с фужерами лиловых цветов, и камыш, точно верный страж, скрывает её убежище от посторонних...

— Мама зовет к ужину...

Она сидит, опустив ноги, и водит палкой по воде.

— Я не хочу есть.

— Мама расстроится, ты же знаешь.

— Уйди, я не хочу тебя видеть! Предатель! Ты бросаешь меня!

— Послушай, — Рикард садится рядом, — я тебя не бросаю. Я же не навсегда уезжаю. Потом я вернусь и... даже, если хочешь, я женюсь на тебе... при... определённых условиях. И больше не уеду...

— Женишься на мне? — она поворачивается к нему, и на лице снова лукавая ухмылка.- И мы всегда будем вместе?

— При определенных условиях!

— И при каких же? — она отбрасывает палку и смотрит на него с вызовом.

— Если ты будешь себя вести, как леди, и вырастешь красивой. Если у тебя не будет ободранных коленей и ссадин на руках, и если ты будешь уметь очень хорошо танцевать.

Мать всё сокрушается, что не может сделать из неё настоящую леди...

— Ты же опять соврешь! Ты обманешь меня! Ты всегда меня обманываешь!

— Давай поклянемся, если не веришь мне.

— Поклянемся? Кровью! Лимонами! И зеленым крыжовником! — восклицает она с ухмылкой, зная, как он ненавидит зеленый крыжовник и лимоны.

— Как скажешь!

Она снимает с шеи ожерелье — диск из двух половинок: золотое солнце и серебряная луна на цепочке — и разделяет его пополам.

— Ладно, ты будешь солнцем, так и быть, а я могу быть луной. Клянись, что не снимешь его, пока не вернешься ко мне!

— Клянусь...

Они скрепляют клятвы кровью, как и положено. А зеленый крыжовник придется съесть тому, кто нарушит клятву первым.

Они надевают на шею половинки ожерелья, и она протягивает ему мизинец:

— Мир?

— Мир.

— А тебе не кажется странным то, что на нас напали сразу же, как только отряд Нэйдара скрылся из виду? — спросила Кэтриона после того, как они перешли с рыси на шаг, ехали уже долго, и лошадям нужно было отдохнуть.

Рикард посмотрел на неё искоса. Нельзя сказать, что такая мысль не приходила ему в голову.

Да, Карриган принял его довольно прохладно, но чтобы вот так глупо устроить засаду? К тому же Песчаные псы... едва ли он мог за день притащить их с далекого юга. Нет. Скорее, нет.

— Не думаю, что это Туры. Впрочем, это можно проверить. Посмотрим, как они будут вести себя, когда вернутся. Не стоит им рассказывать сразу о том, что произошло.