Реликтомант. Дилогия (СИ) - Нот Вай - Страница 2

Ответа не последовало, только скептическое пожимание плечами.

А затем напарник этого скептика буквально превратился в мальчишку. В самого настоящего восторженного мальчишку.

— А это у вас что? Каска, что ли? — Он подался вперёд и аж привстал на носки, разглядывая.

— Да, пожарная каска. Она, родная.

— Ух ты! Такая, прям с гребнем! Красота! Дореволюционная же?

— Ну да.

Я протянул руку, достал каску и подал ему.

— Вот, любуйтесь. Самая настоящая. Каска дореволюционных добровольных пожарных команд столицы нашей родины, Москвы.

— Ух ты, — повторил он, и взгляд у него стал такой, каким не всякий мужчина на свою даму сердца смотрит. — У нас сосед был пожарный. У него похожая была. Или не у него… Хотя нет, у него. Вроде как ещё от деда досталась. Как же мне хотелось эту касочку себе. Я даже думал её спионерить.

Полицейский стоял, замерев, как статуя.

Напарник, тот, который выражал скепсис в отношении моего музея, уже вовсю этих архаровцев в машину грузил. А этот прирос к полу и стоит, уходить не хочет.

Наконец, оторвался. Вздохнул, полез в планшет заполнять что там им положено: кто, когда, во сколько заметил. Остальное, сказал, на неделе, как подъедете в отдел. Я кивнул.

И укатили они в ночь вместе с моими незваными гостями.

Я запер калитку, вернулся к гаражу.

Включил свет, оглядел разгром. Полки перерыты, ящики выдвинуты, по полу рассыпаны болты. Ничего. Дело житейское, приберёмся.

Люк валялся поперёк прохода, там, где его выронил хромой. Чугунный, сорок кило с лишком. Вот племянник вечно бурчал, зачем тебе мол эти люки. Продай уже. А по итогу вон как вышло. Знатная ловушка на воришку получилась.

Но, в любом случае, ему тут не место, так что с него я уборку решил и начать.

Присел, ухватил за края, потянул вверх.

И свет погас.

Весь, разом. Будто кто рубильник рванул.

— Опять пробки, что ли — буркнул я в темноту.

Договорить не дали. Пол дёрнулся.

Сперва легонько, так иногда вздрагивает дом, когда за забором проползает гружёный самосвал. Показалось, решил я.

Но нет, не показалось. По второму разу затрясло всерьёз: полки заскрипели, железо на них запрыгало, канистра в дальнем углу покатилась и бухнулась о стену.

БАБАХ! Дверь гаража захлопнулась с таким шумом, что аж в ушах зазвенело.

Булыч вжался мне в ногу всей своей рыжей тушкой. Люк я кое-как умудрился сбросить на пол так, чтобы никого не покалечить.

Другой рукой вцепился в верстак, а верстак и сам ходил подо мной, словно мы не в гараже, а на море в шторм.

Сверху сорвался ящик с гвоздями, брызнул веером. Под подошвами захрустело.

Держись, думаю. Крышу бы только не сложило.

Тряхнуло так, что зубы клацнули. Ещё раз. И всё закончилось. Также резко, как и началось.

Стою. Обнимаю верстак. В ушах звенит. Булыч у ноги дрожит, но выть перестал, тянет носом воздух, будто вынюхивает что-то.

Землетрясение? У нас? Да отродясь тут такого…

Ругнуться хотел, и осёкся.

Из ворот, из щелей полил свет. И не электрический жёлтый, не фонарный, каким воры себе подсвечивали. А Дневной. Ровный такой, послеобеденный прям.

А ведь полтретьего ночи было. Пять минут назад.

Что за хрень тут происходит? Подошёл к воротам, отодвинул засов, толкнул створку.

И шагнул не на свой участок.

Гараж стоял на пригорке. Невысоком, голом, заросшем жёсткой травой мне по колено. Внизу, шагах в трёхстах, лежала деревня. Домов двадцать, каменных, под бурыми крышами. Даже отсюда видно, что брошенных.

А дома моего не было.

Ни дома, ни забора, ни навеса с машиной, ни колодца. Голый холм, чужая трава да мой гараж посреди всего этого добра.

Я обошёл его кругом.

Мой. Всё как есть: кладка, которую сам клал, ворота, которые сам варил, свежая вмятина на створке от воровского плеча. Только стоял он теперь неведомо где.

Булыч выбрался следом, потоптался на пороге, посмотрел на меня снизу вверх. Мол, хозяин, куда это нас?

— Знал бы я сам, — ответил ему.

Сон? Что-то уж слишком реалистично для сна. Даже запахи были. Пахло сухой травой, пылью, нагретым на солнце железом ворот. И трава кусала щиколотки честно, без дураков.

Головой тронулся? Так голова ясная, руки не пляшут. Да и не сходят с ума за пять секунд, обычно на это уходит всё-таки побольше времени.

Оставалось то, во что и верить-то стыдно. Про этакое мне племянник книжки таскал, про мужиков, которых из-под грузовика уносит в тридесятые царства, к драконам да принцессам. Интересные книжки, кстати. Я с удовольствием почитывал.

Ну вот. Дочитался, получается.

Достал телефон. Nokia, кнопочная, я её на рыбалку беру, чтоб под руку не трезвонила. Экран горит, время идёт: 02:54, тринадцатое октября.

Сети нет.

Не «сеть недоступна», не палочка на честном слове. Значка нет вовсе, словно в этом мире про вышки и слыхом не слыхивали. Пусто там, где ему положено быть.

Часы уверяли, что на дворе глухая ночь. Солнце над головой уверяло в обратном и висело уже за полдень, кренилось к закату.

По-нашему прикинуть, часа четыре до темноты осталось. По-здешнему судить я ещё не наловчился.

Так что в одном телефон не соврал: времени было в обрез.

Сидеть на холме и ждать, пока само рассосётся, — занятие для дураков. Внизу деревня. В деревне, глядишь, люди. Или хоть зацепка, куда меня занесло.

Только сперва вооружиться надо. А то мало ли какие тут люди.

Вернулся в гараж. Топор со стены взял и сунул за пояс. Прихватил фонарь побольше: день днём, а вдруг задержусь. В холщовую сумку кинул аптечку и моток верёвки. Нож и без того в кармане.

Сунул туда же початую пачку галет. Булычу на перекус.

Больше грузиться не стал. Весь гараж на горбу не утащишь, да и незачем.

Ворота запер на всякий случай. Если я никого не вижу, это ещё не значит, что никого тут нет. Хотя Булыч бы со мной не согласился. Он частенько считает, что если голову за занавеску сунул, то спрятался.

Тронулись.

Тропа сбегала с пригорка к деревне. Хоженая, натоптанная, а всё же неправильная. Я не сразу смекнул чем.

Потом дошло. Колеи. Две колеи от тележных колёс, узкие, глубокие, а между ними копыта. Лошадиные, поди. И ни единого следа шины. Ни тракторной, ни велосипедной, никакой.

Небо тоже было не наше. Голубое, да с прозеленью по краю, самую малость, но заметно и на северное сияние не похоже. Я на него поморгал. Небо не передумало.

Трава по обочинам росла вперемешку: тут вроде подорожник, а рядом кустится что-то незнакомое, с голубыми звёздочками цветов. Булыч сунулся понюхать, фыркнул и стал обходить стороной. Что пёс чует носом, того человеку и глазом не разглядеть.

Шёл и ловил себя на том, что считаю дома, прикидываю машинально, сколько тут прежде жило народу, куда всё делось и отчего запустело, и сам себя одёргиваю, потому что для меня это сейчас точно не главное.

Но привычка есть привычка: попал на новое место, сразу гляди, где вода, где стены потолще, откуда ждать беды. Армейское. Не вытравишь.

Деревня встретила молчанием.

Дома стояли с закрытыми ставнями, кое-где ставень висел на одной петле. Заборы покосились, но держались. Крыши целые, только на паре провалились вовнутрь. Так выглядит брошенное жильё через год-другой: уже пусто, но ещё не труха.

Ни дымка над трубами, ни живой души. Ветер таскал по улице сухую былинку, и это были все здешние события.

Булыч трусил у ноги, прижав уши. Маленький хвост-бобтейл, которым он обычно слегка вилял, сейчас был поджат и даже не шевелился.

Улица вывела на площадь. Утоптанная земля, две кривые лавки, колодец с обвалившимся срубом посерёдке.

И тут Булыч вздрогнул и встал как вкопанный. Будто врос в землю. Уши прижал, загривок дыбом, а из глотки полезло низкое ворчание. То самое, каким он поднял меня ночью. Только злее.

— Ты чего, — начал я.

И осёкся.

Через всю площадь была растянута звезда-пентаграмма. Огромная, шагов двадцать в поперечнике, о многих концах, с кругами и закорючками внутри, каких я сроду не видал и видеть, пожалуй, не желал. Нарисована бурым.