Сыскарь с того света. Книга II (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 13

— А что, за руки нельзя? — Десятник почесал затылок и тут же поморщился — видно, и там прилетело между делом. — Я ж видал, что продрогла. Помочь хотел.

Сбоку поднялся еще один рабочий — кривоногий мужик с жиденькой бородой, которого Тойво уложил первыми. Он уже вовсю жевал хлеб и, судя по виду, ни на кого не обижался — на стройке, надо думать, и не такое случалось.

— Он и правда не со зла. Только здоровый больно — девка от него шарахнулась и побежала. А мы стоим, рты открыли.

— Куда побежала-то?

Десятник поднялся — тяжело, держась за поясницу — и показал рукой. Не в сторону леса, а на дамбу с колеей от телег и мостом через протоку. И сразу после — на свайный мост с рельсами.

— Вон, видишь — дорога. Все люди там ходят. И мост нормальный, — пояснил он. — А эта — нет. Полезла сюда, через стройку. Прямо на мост, по шпалам.

— По шпалам? — Я приподнял бровь. — И на тот берег?

— Ну так! Мы ей кричим — куда, дура, провалишься! — не слушает. — Кривоногий прожевал, кивнул и добавил: — Она еще и не просто по шпалам шла, а аккурат посередке, промеж рельс. Будто по линеечке. Мы еще посмеялись — чего не по дороге-то, как нормальные люди? Вон же, рукой подать.

Странно. По дороге — проще, удобнее. Близко, мост нормальный, и не пришлось бы подходить одной к целой артели мужиков. Которые хоть и не каторжане, и не шпана по виду, а попробуй пойми, что там у людей на уме.

Но нет — полезла по шпалам, между рельс, прямо над протокой. Хоть прежде к воде и подходить боялась — не соврал же мне Рагозин, в самом-то деле. А уж зачем ей это все — решительно неясно, однако запомнить, пожалуй, стоит.

— Одна странность, и правда. — Я поднялся и отряхнул шаровары. — Ладно, бывайте, любезные. И девок больше не хватайте.

Провожать нас, ясное дело, никто не стал. Мы спустились с насыпи и отошли всего-то шагов на тридцать, а за спиной уже загомонили. Обсуждали, кто, кого и как, и чем бы кончилось, если бы тот здоровый в армяке не вмешался. Десятник тоже, видимо, поднялся — слышно было, как орет на своих и гонит работать.

Разве что шепелявил теперь самую малость — но так ему и надо.

— Куда, ваше благородие? — Тойво извлек из-за пазухи и нахлобучил обратно картуз. — Искать?

Я огляделся. Вдоль рельсов в обе стороны — просека, насыпь и редкий лес. За мостом — восточный берег Разлива, а дальше дачи, заборы, и оттуда до Елагина острова рукой подать — по Приморской дороге, пожалуй, и пешком без труда доберешься.

Если беглая рагозинская невеста и правда хотела уйти — давно ушла.

— Нет. Искать без толку — три дня назад дело было, — вздохнул я. — Она отсюда до Старой Деревни за час дошла. Ну за два от силы, а оттуда могла и в город удрать, и куда угодно.

Я прикинул в уме. План складывался проще некуда.

— Вернемся в усадьбу. Коляску с Сивкой заберем, и кого-нибудь из его дворни в Замок отправим — пусть Сергею Ивановичу записку отвезет. И фотокарточку невесты, если найдется. — Я поправил ремень ружья на плече и зашагал к лесу. — Пусть его высокородие пару шишей отрядит — побегать по дачам в Старой Деревне. Может, найдут.

— А мы?

— А мы в другое место двинем.

— Куда? Домой? — с надеждой спросил Тойво. Ему, видимо, уже порядком надоело бродить по лесу. — Ужин?

— Рано домой. — Я посмотрел в сторону Разлива. Туда, где за насыпью виднелся ближний берег — глухой, без дач и усадеб, сплошняком заросший березой и осинами. — А вот на хутор — в самый раз, он тут недалеко совсем. Надо бы… как ее там? — Медведиху навестить. Чую, побольше этих охламонов расскажет.

Хутор вынырнул из-за деревьев, когда я уже решил, что дальше ехать некуда. Лес вокруг стоял жиденький, невразумительный — березняк вперемешку с осиной, и дорога под стать: не дорога даже, а колея, заросшая по краям лопухами и крапивой. Ездили тут нечасто, если вообще ездили.

Все низенькое и не то чтобы чахлое, однако без всякого размаха — не господский сосняк у залива. Будто когда-то лес здесь посрубали, и то ли не выросло заново, то ли еще чего. Видимо, здешний хозяин, с которым мы нынче разговаривали, сюда без нужды и не заглядывал.

Но даже за такими деревцами хутор умудрился спрятаться и показался разом, весь целиком Приземистый, простой, явно построенный еще в прошлом веке, а может, и раньше. Не купеческий двор, не дворянское гнездо — крестьянская изба с сараями, какие ставили крепко, на совесть, чтобы не только детям — и внукам хватило.

Дом потемнел от времени и чуть осел на один бок, однако хозяйская рука была видна сразу — крышу латали от силы месяц назад, наличники свежие. Ставни крепкие, а дрова у стены под навесом лежат ровно, полешко к полешку. Основательное хозяйство, ухоженное и не из мелких. Одно только странно: ни единой души, кроме той, что стучала топором у поленницы.

Сперва показалось — мужик. Подпоясанная рубаха с закатанными рукавами, холщовые порты, сапоги стоптанные, рабочие. И рубит привычно, без всякой натуги. Но потом я пригляделся и увидел косу, которая моталась по спине при каждом взмахе.

И какую косу — темно-рыжую, в мою руку толщиной, хоть и с проседью.

Рагозин не соврал: Матрена и впрямь оказалась женщиной… изрядной. И прозвище свое оправдывала полностью. Ростом, может, и не с Дмитрия Аркадьевича, но меня точно не ниже. А в плечах — как бы и не покрупнее. Черты грубоватые, обветренные, однако само лицо нисколько не злое и даже по-своему приятное.

Когда-то, видно, была красива, но такой красотой, от которой женихи не к ней бегали, а от нее. А если который попался, тот уже никуда не делся — сила в больших и привычных к труду руках явно скрывалась немалая… да и не женская, пожалуй что. По всему выходило, что мужчины на хуторе не имелось вовсе, и делала Матрена все сама.

И как надо делала — я бы так не справился.

Завидев нас на дороге, она перестала работать, однако топор не отложила. Опустила только, уперев обухом в колоду, и смотрела. Без опаски, бояться в такой глуши, надо думать, нечего и некого. Но и без особой радости — гости на хутор явно заглядывали нечасто, а незваные тем более.

— Доброго дня, Матрена! — Я приподнялся в коляске. — Вы уж простите, что без отчества — его мне, так уж вышло, не сообщили.

— Не сообщили? — Хозяйка нахмурилась. — А вы сами-то кто будете?

— Булатов, Петр Алексеевич. По сыскному делу. — Я ответил уклончиво, без чина, однако и соврать не соврал. — Барышня одна потерялась — вот, занимаемся.

— Ну, тут барышня всего одна. — Матрена усмехнулась и покачала головой. — И никуда я не потерялась — вот, стою.

— А воспитанница ваша, Александра Ивановна? У Рагозина Дмитрия Аркадьевича невеста пропала. Не слышали разве?

— Сашка?..

Усмешка сошла с лица, будто ее и не было. Матрена опустила топор. Не бросила, а поставила к колоде, не думая — рука к инструменту, видимо, давно уже привыкла. Глаза потемнели, и лицо разом сделалось старше.

Значит — не знала. Хотя как так — непонятно: Рагозин говорил, что соседей спрашивали, а уж сюда бы я наведался первым делом.

— Так вот он чего приезжал, стервец. Спрашивал, как здоровье — а сам Сашку высматривал… — Матрена сцепила пальцы. — Сбежала, выходит?

Про похищение или еще какое несчастье она, кажется, даже не подумала — сразу сообразила, что невеста удрала сама.

Занятно.

— Да вы заходите, заходите. Чего через забор-то разговаривать? Сейчас калитку отопру.

Матрена шагнула в сторону, скрываясь за деревьями перед забором, и через мгновение оттуда лязгнула щеколда, и едва слышно скрипнули петли. Мы с Тойво выбрались из коляски, обошли по тропке, и калитка отворилась навстречу — Матрена придержала створку, пропуская.

Вблизи она оказалась еще внушительней. Никакого намека на изящество: корсеты, которыми утягивали себя знатные дамы даже весьма солидных лет, Матрене, пожалуй, сгодились бы разве что на руку надеть. Брови хмурые, руки крепкие и в мозолях, плечи — как у грузчика, и даже шагала хозяйка тяжело и чуть косолапя, будто несла что-то весом пуда этак в четыре.