Катакомбы Парижа - Бейтс Джереми - Страница 2

В этот момент примерно в полуквартале от кафешки я заметил Даниэль. Она катила в моем направлении на розовом велосипеде с крыльями жемчужного цвета и прилаженной к рулю плетеной корзинкой.

Я поднялся и помахал ей рукой. Она остановилась возле моего столика, ловко соскочила с велика, откинула подножку и наклонилась ко мне для двукратного поцелуя — протокольной процедуры при дружеском приветствии и прощании. Вот к этому я пока не привык: такая формальность была совершенно не по мне. Впрочем, да и черт с ним. В чужой-то монастырь, верно?

— Прости, что опоздала, Уилл, — затараторила Даниэль со своим французским акцентом. — Что-нибудь съешь?

— Не, спасибо, — отозвался я и вновь уселся, в то время как она вошла внутрь кафешки. Я проследил за ней через большое эркерное окно. С ее черной как смоль копной волос, эльфийским личиком, подведенными бровями, ресницами цвета сажи и бескровными губами Даниэль здорово напоминала мне Джоан Джетт времен «Я люблю рок-н-ролл»[2]. Одета она была в летнее платье с рисунком из бабочек, при ходьбе столь соблазнительно облегающее ее стройное тело, элегантно обхватывающий шею шелковый шарфик и сапожки из зеленой замши до колена.

Я задумался, сколь долго с ней уже знаком. Два месяца? Два с половиной? Вроде того. Ко времени нашей первой встречи я прожил в Париже около двух недель, и мне до смерти надоело при уточнении дороги объясняться жестами, так что я решил попытаться выучить язык аборигенов и разместил на французской версии «Крейгслиста»[3] объявление о поиске партнера по языковому обмену. Сайтом в основном пользовались американские экспаты — самих французов, очевидно, площадка не привлекала из-за трудности произношения слова «Крейгслист». Тем не менее я все равно получил несколько откликов. Даниэль я выбрал в качестве напарницы, поскольку в своих первых е-мэйлах она произвела на меня впечатление открытой и дружелюбной.

С тех пор мы весьма неплохо друг друга узнали. Родилась она в Германии, в семье немца и француженки. Когда ей исполнилось шесть, родители развелись, и вместе с матерью и старшей сестрой она переехала во Францию. Два года назад Даниэль закончила Горную школу Парижа — престижный технологический колледж, аналог нашего Массачусетского технологического университета. Она могла бы стажироваться в любой компании, в какой бы только ни пожелала. Однако пожелала, по ее выражению, пока никуда не торопиться. Так что дни она проводила на работе в цветочном магазине, а ночи — за исследованиями раскинувшихся под городом катакомб.

Встречались мы дважды в неделю, обычно по понедельникам и пятницам. Один день Даниэль натаскивала меня во французском, другой — я ее в английском. Хотя, если быть честным, ничему-то я ее вовсе и не учил. На английском она говорила и без того достаточно свободно, поскольку для поступления в Горную школу этот язык обязателен, и она хорошо изучила его еще подростком. Как объяснила Даниэль, ей просто нужно разговаривать с кем-нибудь на английском, чтобы не забыть его.

Я ей нравился — платонически, хочу обратить внимание. Причем она совершенно не скрывала этого. Определенно, мне следовало чувствовать себя польщенным. Даниэль была весьма хороша собой, что я понял при первой же встрече. Вот только в Париж я приехал отнюдь не в поисках отношений. Как раз наоборот, от таковых я сюда бежал — по крайней мере, от их последствий. Мою бывшую звали Бриджит Поттингер. Познакомились мы в Нью-Йоркском университете и на выпускном курсе переехали в крошечную квартирку в районе Бауэри близ Чайна-тауна. Я получил должность выпускающего редактора в газетке «Бруклин игл», а подругу приняли в Колумбийский университет по юридической программе. Через год я сделал ей предложение на вершине Статуи Свободы. Знаю, что это банально, но тогда мне представлялось это весьма романтичным. Свадьба была запланирована на следующий июль, в Лейк-Плэсиде. А вечером, непосредственно перед церемонией, моя младшая сестра Максин и мой лучший друг Брайан утонули во время прогулки на лодке. Свадьбу, естественно, отменили. И моя жизнь обратилась в сущий хаос. Родители винили меня в смерти Макс, друзья — в смерти Брайана. Наши отношения с Бриджит тоже дали трещину, и мы решили на какое-то время сделать перерыв. Из газеты я перешел в издательство, где стал писать тексты для путеводителей по северо-восточным штатам. На новой работе я сблизился с шефом — как в профессиональном плане, так и в личном. Он знал, каково мне пришлось, и понимал, что новая жизнь может послужить хорошей встряской. Он сообщил мне, что правление подыскивает кого-нибудь для подготовки переизданий европейских путеводителей и что он предложил мою кандидатуру. Так месяц спустя я приземлился в Лондоне, готовый к сбору материалов для новой редакции путеводителя по Парижу. Другие парижские корреспонденты освещали работу музеев, ресторанов и гостиниц, моим же заданием стало исследование ночной жизни французской столицы. Для привлечения молодежной аудитории путеводителю требовалось придать налет пикантности.

Пока дела складывались весьма неплохо. Новому шефу выдаваемый мной материал нравился, ну а мне пришлось по вкусу новое занятие. По ночам я ошивался во всяких барах и клубах, а днем строчил о них отчеты. Работы оказалось невпроворот, сроки неизменно поджимали. Зато я постоянно был занят, что уберегало от тягостных размышлений о старых друзьях, семье и более всего о Бриджит.

Тем не менее я бы соврал, заявив, будто свыкся с мыслью о потере Бриджит. Ничего подобного. В глубине души я уже определился с планом дальнейших действий. Примерно через годик вернусь в Штаты, уже более опытным и повзрослевшим, и тогда мы с ней сможем начать заново.

Я поморщился. Вечеринка по случаю дня рождения Даниэль. Вот же черт. И как это меня угораздило туда вписаться? Ее друзья — разношерстная компания из богемы и молодых людей — были сама любезность, выпивка текла рекой, так что в итоге все набрались, а потом… а потом все происходило как в тумане.

И когда субботним утром я проснулся в постели Даниэль, мне с величайшим трудом удалось припомнить, как же я там оказался. И тут, исполненный чувства вины, я поступил как последний мудила, а именно тихонечко слинял, даже не разбудив ее. Выходные я провел за ноутбуком, приводя в более-менее связный вид последние материалы о барах и клубах. На звонок Даниэль в воскресенье отвечать я не стал, и мы не общались вплоть до сегодняшнего дня, когда от нее пришла эсэмэска с просьбой подтвердить, что очередной урок все же состоится. Я чуть было не ответил отказом, однако понял, каким оскорбительным он будет выглядеть.

Наконец Даниэль вышла из кафе с чашкой капучино. Усевшись напротив меня, она сняла солнечные очки — от «Фенди» — и неуверенно улыбнулась. Ранее уже решив, что буду вести себя как на обычном уроке, я прочистил горло и осведомился:

— Сегодня французский или английский?

По лицу девушки пробежала тень удивления, и она тут же сосредоточилась на помешивании кофе.

— В пятницу был французский, — напомнила она. — Значит, сегодня английский, если ты не против.

— Вовсе нет. В общем…

— Да? — тут же подняла Даниэль на меня взгляд.

— Просто придумываю тему разговора.

— Как насчет выходных? — робко предложила она. — Ты ведь всегда спрашиваешь меня по понедельникам о моих выходных.

— Ну и как, осилила что-нибудь в воскресенье?

— В воскресенье? — На лице Даниэль вновь отразилось удивление — и, возможно, капелька разочарования. Она пожала плечами. — Да нет, весь день просидела дома. А ты, Уилл? Тоже промучился с похмелья всю субботу и воскресенье? Или в воскресенье ты уже был готов к новым подвигам?

— Отведал вот цыпленка по-провансальски. Пробовала когда-нибудь?

— Ну конечно. Я же француженка. Чем еще занимался?

— В общем-то, ничем. Работал. Больше ничего.

— Поняла.

— Что поняла? — сразу насторожился я.