Не та война (СИ) - Тард Роман - Страница 3

Не то чтобы это обещало что-то доброе.

Но зацепка у меня появилась. Имя, звание, должность, приказ. Фёдор Тихонович при барине с августа, сейчас середина октября. Сорок с лишним дней. За сорок дней между денщиком и прапорщиком складывается какой-то быт, какие-то мелкие привычки, какие-то слова, которых мне неоткуда взять. Значит, мне надо либо осторожно спрашивать, либо осторожно молчать.

— Фёдор Тихонович, — я помедлил, уже понимая, что буду говорить много и осторожно. — Мне тут, правду сказать, многое… путается. Доктор прав. Ты, если я глупость спрошу или забуду, не серчай, ладно?

— Ой, барин, — он покачал головой, и в этом движении оказалось столько домашнего, что я на секунду снова забыл, где нахожусь. — Да какая может быть сердитость. У меня у брата в деревне в девятьсот седьмом на голову бревно упало, так он потом три месяца свою жену «маменькой» называл и ничего, поправился. Вы у меня крепче брата будете. Вы чайку попейте сперва. У меня с мятой. Я у хохлов в деревне выменял вчера, они мяты сушёной много собирают.

Он зашевелился у спиртовки.

Я невольно вспомнил хронику Петра из Дусбурга, «Chronicon terrae Prussiae». Когда работаешь с хроникой, раненые остаются в строках: такого-то отнесли, такой-то умер. За этими строками тоже кто-то грел воду и не спал по ночам.

Теперь воду грел Фёдор Тихонович, а лежал здесь я.

Грязь снаружи, брезент, канонада, дождь, карболка, тёплый медный чайник, денщик с мятой, выменянной у хохлов в деревне. Четырнадцатое октября одна тысяча девятьсот четырнадцатого года. Прапорщик Сергей Николаевич Мезенцев.

Хрен.

Я выговорил это про себя, беззвучно. Даже на мат сил не осталось.

Следующие полчаса, если судить по дождю за брезентом и по звяканью чайника, Фёдор Тихонович хозяйствовал.

Заварил мяту, сходил за фельдшером, вернулся с мокрой шинелью и без фельдшера, сообщил, что господин фельдшер сейчас в операционной и «уж доктор сами придут, как освободятся». Поправил на мне одеяло. Наведался в угол, где на гвозде висела моя полевая сумка, и извлёк из неё что-то завёрнутое в платок.

— Я вот, батюшка. Тут при вас, когда везли, было. Я прибрал. Мало ли.

Он положил свёрток на одеяло возле моей руки и отошёл к чайнику, из деликатности, чтобы я мог смотреть один.

Я развернул платок. Кожаный бумажник, тонкий, потёртый, с клапаном. Серебряные часы-луковица на короткой цепочке, одна стрелка погнута. Простой медный крестик на грязном шёлковом шнурке. Маленькая фотография в жестяной рамке.

Сначала фотография. Пожилой худой мужчина с узкими усами, в форменном сюртуке с двумя орденами, сидит на венском стуле, вытянув прямую спину. Рядом стоит женщина в тёмном высоко застёгнутом платье, с гладко зачёсанными волосами, с мелкими круглыми серёжками. За ними — бледный задник провинциального фотоателье с нарисованной колонной. На тыльной стороне, плотным, бисерным, наклонным почерком: «Николай Павлович и Мария Димитриевна. Калуга, май 1907 года».

Отец и мать. Мои, то есть Мезенцева. Калуга, семь лет назад. Я смотрел на незнакомые лица и пытался узнать хоть кого-нибудь.

Я осторожно отложил фотографию на край одеяла и взялся за бумажник. Внутри оказались бумаги. Записка на имя прапорщика С. Н. Мезенцева, сроком на три дня, от третьего октября, подписанная штабс-капитаном Ржевским: «для поездки в район Перемышля по служебной надобности». Вскрытый служебный конверт из штаба дивизии, с печатью, адресованный «в 129-й пехотный Бессарабский полк, 4-й роте, прапорщику С. Н. Мезенцеву», — пустой. Три рубля серебром и ещё четыре рубля бумажными, плотно сложенными вдвое. Карандашный огрызок. Сложенный листок тонкой бумаги.

Я развернул листок. Косой, аккуратный, гимназический почерк. Никаких поправок. Как пишут, когда уже пять раз переписали начисто.

'Сергунька мой,

получил твоё письмо от 14 сентября. Очень рад, что ты жив и что попал в приличный полк. Здесь, в Калуге, живём как умеем. Отцу Василию делали операцию в Москве, вернулся, слава Богу, на ногах. Мария Антоновна кланяется. Летом яблок было мало, но сколько есть, засушили.

Я знаю, что ты не хотел этой службы. Знаю и другое: при нашем с тобой разговоре в августе я сказал тебе много лишнего. Прости меня, сын. Я был напуган, а ты, как всегда, благородно промолчал. О таком в письмах не пишут, но если не напишу сейчас, могу уже не успеть. Наше поколение ещё помнит Плевну, и я знаю, что война берёт из семьи не всегда того, кого ждёшь.

Книги твои я перенёс к себе в кабинет, в ту секцию, что ближе к окну. Каждый вечер вытираю с них пыль. Ту бумагу про Вобана, что ты не успел переписать, я переписал своей рукой и положил в верхний ящик стола. Когда вернёшься, посмотришь, годится ли. Признаться, я мало что в ней понял, но почерк у меня пока твёрже твоего.

Держись, Серёжа. Пиши, когда можешь. Поклон от всех калужских.

Обнимаю тебя. Твой отец, Н. Мезенцев.

Калуга, 28 сентября 1914 года'.

Я сидел с этим листком в руке, может быть, минуту. Может быть, две. Снаружи по-прежнему моросил дождь, внутри по-прежнему звякал чайник, Фёдор Тихонович деликатно возился с заваркой, и в воздухе стоял запах карболки, йода и чужой, только начавшейся для меня сушёной мяты.

Николай Павлович Мезенцев, мой отец, которого я в глаза не видел, сидел сейчас в Калуге, в кабинете с книгами у окна, и каждый вечер вытирал пыль с книг сына, который уже не его.

«Бумагу про Вобана я переписал своей рукой».

Вобан. Французские крепости, бастионы, осадные работы. Значит, Мезенцев интересовался военной историей: писал о ней или хотя бы делал выписки. Здесь, в чужом бумажнике, вдруг нашлось что-то знакомое.

Я тихо засмеялся. Так смеётся не счастливый человек: смешок вышел сухой, короткий, горловой — так отзываются, когда вселенная слишком уж старательно что-то подчёркивает. Смех глебовский, не мезенцевский, и я немедленно оборвал его, поскольку Фёдор Тихонович уже оборачивался.

— Барин, вам плохо?

— Нет. — Я сглотнул. — Нет, Фёдор Тихонович. Просто… вспомнилось кое-что.

— Это хорошо, барин, что вспомнилось, — он подошёл ближе, заглянул в моё лицо с тем крестьянским, аккуратным, хитроватым вниманием, с которым заглядывают в лицо больной скотине, чтобы решить, доходит она или ещё поднимется. — Вспоминайте себе помаленьку. Только не всё сразу, а то в голове закипит.

Он протянул кружку с горячим чаем. Мятный пар ударил в лицо. Я кое-что понимал в оборонительных сооружениях — и, судя по письму, Мезенцев ими тоже интересовался. Только мои крепости строились для другой войны. Что из этих знаний пригодится здесь, ещё предстояло понять.

Я взял кружку обеими руками, не моими, и принялся пить. Мята, жесть, тёплый дым. Пальцы, чужие, перестали дрожать. Под повязкой ныло всё так же, ровно, на одной ноте.

За брезентом снаружи кто-то шумно выругался по-матросски, несколько раз с подвизгом, и кто-то другой отозвался устало: «Тише, Сидоров, люди лежат». Кто-то уронил железное ведро. Оно звякнуло, покатилось и ткнулось ободом в брезент. Канонада не стихала.

Я закрыл глаза и мысленно разложил по порядку четыре вещи.

Первая. Я попал в 14 октября 1914 года, в тело прапорщика Сергея Николаевича Мезенцева, 129-й Бессарабский пехотный полк, ротный командир штабс-капитан Ржевский, денщик Фёдор Тихонович.

Вторая. Контузия объясняет любые мои странности в ближайшие две недели. Потом объяснять их будет нечем. К этому сроку я должен научиться быть Мезенцевым.

Третья. Мне нельзя, совсем нельзя, никогда, ни при каком давлении и ни в какой пьяной беседе проговориться хоть одному человеку на этой войне о том, кто я такой. Любая обмолвка кончится военно-полевым судом, психушкой или мужиками с вилами, в зависимости от того, кому первому расскажу. Никому.

Четвёртая. Я знаю средневековые укрепления: как использовали местность, как перекрывали подходы, как прикрывали друг друга участки стены. Здесь вместо стен — окопы, вместо осадных машин — артиллерия. Что-то из старых принципов должно пригодиться, но разницу придётся усваивать на месте.