Не та война (СИ) - Тард Роман - Страница 12

За прежнюю службу Дорохова редко удавалось удивить. Теперь пришлось признать: удивлён.

Он не любил сюрпризов на войне. С ними обычно приходилось что-нибудь делать, и немедленно.

Но факт оставался: прапорщик стрелял неплохо, слушал хорошо, слышал лучше, чем стрелял, и не пытался, ни разу за всё утро, показать, что знает больше, чем знает. Для офицера двадцати трёх лет от роду это было редкостью.

Дорохов подумал о Ржевском. Ржевский, к которому Дорохов относился с уважением, в Одессе выделил этого прапорщика из общей партии и назначил к нему, в первый взвод. Дорохов тогда внутренне пожал плечами: воля ротного. Теперь он начинал догадываться, что у ротного, возможно, был взгляд, которого у самого Дорохова не было.

Он перечистил затвор, собрал. Попробовал ход. Ход был мягкий.

«Толк будет», — внутренне признал он, и тут же, чтобы не расслаблять себя, добавил: «Если не убьют».

Отложил винтовку, поднялся и пошёл распорядиться насчёт ужина для взвода.

К вечеру я был выжат, как мокрая портянка. Плечо ныло глухой, заунывной болью, ниже лопатки начало поламывать, правая икра, которую я потянул, зацепившись ногой за корень, припухла. Голова, к счастью, держалась. К шести вечера я снова нырнул под низкий свод к Ковальчуку, стянул шинель, сел на нары и сидел минут десять, просто сидел, без мыслей.

Фёдор Тихонович явился через четверть часа с котелком чего-то горячего и с газетой, добытой из штаба батальона.

— Ужин, барин. Капуста со свининой. Не свежая, но и не гнилая.

— Хорошо.

Он поставил котелок на ящик, развернул газету, разгладил, с уважением положил рядом — «Русское слово», от восьмого октября, то есть девятидневной давности, но свежее, чем у нас в роте видели последние дни. Номер был растрёпанный, с жирными следами пальцев по краю, видимо, уже прочитан кем-то.

Пока я ел, Фёдор сидел рядом и не пытался меня разговорить.

Я ел медленно. Капуста кисловатая, но горячая. Свинина жёсткая, но солёная. Чай после — спасение.

— Фёдор Тихонович.

— Да, барин.

— Я сегодня не сплоховал?

Он подумал. Без поспешности.

— Не сплоховали, Сергей Николаич. Вы его сегодня заставили об вас подумать. А дальше — посмотрим.

— Хорошо.

— Спите, барин. Завтра вам в четыре — смена.

— Почему в четыре?

— Ночной дозор, первый взвод с утра на ногах. Штабс-капитан велел вам посмотреть. Без дела, просто посмотреть.

«Просто посмотреть». У Дорохова это означало бы: смотри так, чтобы завтра суметь самому. У Ржевского, пожалуй, тоже.

Я снял сапоги. Вытащил мокрые портянки, повесил у буржуйки. Распрямил плечи. Лёг на нары, подоткнул под затылок шинель.

Издалека донёсся глухой перекат: австрийская батарея где-то к юго-западу, на дальнем участке, начала вечернюю пристрелку. Я про себя отметил: стреляют не по нам. На нашем направлении сегодня тихо.

Я закрыл глаза и принялся вспоминать имена: Бугров, Семёнов, Лавриненко, Петраков, Ершов, Михалёв, Губарь, Сидоров, Кротов-младший. Тёмный ориентир в поле — триста сорок шагов. Приклад к плечу, спуск плавно. Голова ниже бруствера. Не знаешь расстояния — спроси.

На границе сна и яви мне ещё раз послышался скрипучий голос старшего унтер-офицера: «Если научитесь — будете жить. Если нет — уставом вас оправдают, да и всё».

Я подумал, что это приблизительно самая честная из всех напутственных речей, которые я когда-либо слышал по-русски.

И провалился в сон, не успев посчитать, сколько часов я спал за последние трое суток.

Снаружи, на юго-западе, продолжали глухо и размеренно падать снаряды. Пока не по нам. Но скоро.

Позиция 4-й роты. С 17 на 18 октября 1914 года, ночь.

Фёдор Тихонович разбудил меня в четыре, как и обещал. На этот раз я очнулся сразу, без тяжёлых дрёмных минут, что уже считалось достижением. Голова помнила, где она находится. Тело помнило, что ему предстоит.

Ковальчук тоже проснулся, но вставать не стал. Сел на нарах, свесив босые ноги, почесал в затылке, поглядел на меня без выражения.

— Ты куда, Серёга?

— Ночной дозор. Ржевский просил посмотреть.

— Ну посмотри, — согласился он, зевая. — Холодно там, зараза. Я на прошлой неделе два часа стоял — думал, пальцы отдам австрияку в качестве трофея. А они, ленивые черти, даже не взяли.

Он рухнул обратно на соломенный тюфяк и накрылся шинелью с головой. Через полминуты из-под шинели раздался ровный храп. Ковальчук умел засыпать и просыпаться по команде — полезное солдатское искусство, которым я ещё не владел.

Фёдор подал мне шинель, заранее прогретую у буржуйки. Повязал на шею серый шерстяной шарф, которого вчера на мне не было, — видимо, извлёк из какого-то запаса.

— Не по уставу, ваше благородие, — деликатно сообщил он. — Но в этом шарфе вы до конца дозора дотянете, а в уставной шинели с голым горлом лёгкие у вас простынут. На сорок седьмом году лёгкие выбираешь.

— Сорок седьмом?

— Мне сорок шесть, Сергей Николаич. Шестьдесят восьмого года рождения. Это я к тому, что в мои годы без шарфа в октябре на галицийском ветру — уже баловство.

Я сдержал улыбку. Фёдор говорил о возрасте как о погоде: что есть, то есть.

Эта ночь оказалась светлее предыдущей.

Вчера перед рассветом сырость стояла мёртвая, непроницаемая. Сейчас небо очистилось, проступили жёсткие звёзды. Луна освещала склон до дальнего оврага и серую воду в канаве. Нас с Дороховым тоже было видно — далеко, слишком далеко.

— Идти пригнувшись, — напомнил Дорохов, который ждал меня у второго хода сообщения, всё в той же шинели и со всё той же винтовкой за плечом. — Луна сегодня недобрая. Австрияк иногда ставит по ночам меткого стрелка впереди своих окопов. Если есть — он сейчас смотрит.

— Куда идём?

— На правый фланг. Там у меня секрет, унтер Семёнов с двумя, сменяются в пять. Мы с вами поднимем их в пять, проводим обратно, выставим новых, вернёмся. По дороге я буду показывать. Вам смотреть.

— Понял.

— Оружие — на боевом взводе, патрон в стволе. Ходите тихо. Говорить — только шёпотом, когда я скажу, что можно. Кашлять — в рукав. Чихать — не чихать. Если чихнёте, чихайте в шапку.

— В шапку.

Он отвернулся и пошёл первым. Я за ним.

Мы спустились в ход сообщения. Лунный свет остался наверху. Внизу я почти не видел ни рук, ни ног; только силуэт Дорохова впереди временами выделялся на фоне неба. Под сапогами чавкала вода.

В московских читальных залах, где я работал с микрофильмами хроник, тоже бывало тихо. Но там можно было кашлянуть, уронить карандаш, отодвинуть стул. Здесь я боялся звякнуть пряжкой. За чёрной полосой земли лежали люди, которым достаточно было меня услышать.

Я слышал каждый свой шаг по грязи, стук зубов, дыхание Дорохова. Очень далеко, вероятно на фольварке за дорогой, коротко крикнул петух. Со стороны нейтралки донёсся глухой вскрик — может, лисица. Дорохов замер, прислушался и пошёл дальше.

Если поле разговаривает, думал я, то ночью оно говорит шёпотом. И шёпот у него страшнее крика.

Мы прошли первой линией шагов триста. Потом Дорохов остановился у выхода к правому флангу, где ход сообщения упирался в невысокий земляной выступ с амбразурой. Здесь стоял часовой — низкорослый солдат с заиндевевшими усами. Он оживился, узнал Дорохова.

— Василий Матвеич, — прошептал он. — Всё тихо.

— Семёнов?

— В секрете. Смена в пять.

— Хорошо.

Дорохов дал часовому знак оставаться на месте. Мы двинулись дальше. За выступом начался «ус» — короткий выдвинутый вперёд рукав окопа, заканчивавшийся секретом в нейтральной полосе. Там лежали трое. Идти пришлось на четвереньках; последние пятнадцать шагов мы проползли на локтях, чтобы не высунуться над краями мелкого хода.

Я всё это обнаружил на собственной шкуре. Ход «уса» был устроен прямой линией, с коротким уклоном вниз у входа. Уже на первых шагах я заметил его геометрию, и во мне встрепенулся старый интерес к фортификации.