Купеческая дочь за горца не пойдёт (СИ) - Михаль Татьяна - Страница 2

— Вам дурно? – забеспокоилась женщина в чепце. – Может, нюхательной соли? У меня имеется!

— Не надо, – прохрипела я. – Лучше... отвернитесь.

— Чего? – не поняла она.

— Отвернитесь, – повторила раздражённо. – Мне нужно одежду поправить.

Она послушно отвернулась, бормоча что-то про «девичью стыдливость».

Извернувшись ужом, я руками нащупала шнуровку. Слава Богу дрожащие пальцы не подвели, и я ослабила шнуровку. Я бы с удовольствием вообще сняла бы этот корсет, но не могла. Это надо все тряпки с себя снять, чтобы и корсет снять.

Но всё равно жить стало чуть легче, но дышалось всё равно что через трубочку для коктейля.

— Ну вот, – удовлетворённо выдохнула я и огляделась уже основательно.

Карета была просторная, но пассажиров набилось в неё, как огурцов в банку.

Напротив меня, вжавшись в угол, сидел господин средних лет, тощий, с жидкими бакенбардами блеклого и неопределённого цвета и выражением вселенской скорби на лице.

Одет он был в выцветший, но когда-то, вероятно, приличный сюртук. Левую руку он прижимал к боку. Периодически он закатывал глаза, вздыхал и произносил замогильным голосом: — Ох, бок мой, бок... Чувствую, это моя печень шалит. А может, и селезёнка, или и вовсе поджелудочная... В прошлом годе у титулярного советника Пафнутьева точь-в-точь такая же боль была, и что же? Помер-с. В три дня, как помер-с.

Рядом с ним сидела совсем юная девица, лет семнадцати, с бледным лицом, словно она измазала себя извёсткой, и огромными, как у лемура, глазами.

Одета она была в розовое платье и была похожа на розовый несуразный торт. Все эти жуткие розовые оборки, бантики, рюшечки колыхались при каждом движении.

В руках она держала книжный томик и с силой сжимала в руках. А ещё она то и дело закатывала глаза, вздыхала, всхлипывала и снова вдыхала.

— Ах, – произносила она тоненько, – какая ужасная тряска! У меня, кажется, сейчас сделается мигрень...

— Ничего, ничего, Лизанька, – успокаивала её моя соседка в чепце, которая, как выяснилось, звалась Пелагеей Степановной. – Вот доедем до Пятигорска, и всё у вас пройдёт.

— Ежели не помрём по дороге, – вставил чиновник. – А то по слухам тут разбойники шалят...

— Никодим Силыч! – всплеснула руками Пелагея Степановна. – Не каркайте вы, Христа ради! Дорога спокойная, охрана при нас.

— Охрана! – фыркнул чиновник, которого, значит, звали Никодим Силыч. – Два казака да кучер. Много они навоюют, ежели нападут?

Я слушала эту болтовню и пыталась собрать мысли в кучу.

Мысли разбегались, как тараканы при свете.

Из всей этой болтовни и пары наводящих вопросов, выяснилось следующее.

Я – Марья Арсеньевна Зорина, дочь богатого купца, еду с целебных вод.

Лечила нервическое и истерическое расстройство. Точнее, это не я лечила, а прежняя Марья, которая, видимо, после лечения взяла и померла прямо в этой карете.

От чего? Может, от того же, от чего и я, – инсульт, аневризма, разрыв сосуда.

А может, и от корсета. Корсет, кстати, был вполне способен убить. Попробуй посиди в этом орудии пытки несколько часов, да на жаре, да при тряске...

— Марья Арсеньевна, – обратилась ко мне Пелагея Степановна, – а вы как себя чувствуете? Головушка боле не кружится? Барышня вы нежная, вам бы поберечься...

— Я в порядке, – ответила автоматически.

— Вот и славно! А то батюшка ваш, Арсений Петрович, так убивался, так убивался, когда вас на воды отправлял... «Поезжай, – говорит, – Марьюшка, поправляй здоровье…»

Арсений Петрович, отец Марьи, он купец первой гильдии. Выяснила ещё, что он занимается торговлей с Кавказом и Персией.

Я впитывала всю информацию, как губка, стараясь запомнить каждую деталь.

Это мой новый отец. По словам Пелагеи он мужчина суровый, но любящий. А вот мать умерла при родах.

Я – единственная дочь и, судя по всему, очень любимая, безмерно избалованная, изнеженная, да ещё и богатая наследница.

Обалдеть просто.

— А что это вы, барышня, какие-то странные слова давеча говорили? – вдруг спросила Пелагея Степановна, понизив голос. – Когда в себя приходили. Бормотали что-то ужасно странное.

Я внутренне напряглась.

— Что именно? – спросила её, сохраняя лицо кирпичом.

— А кто ж его разберёт! Какое-то слово чудное, то ли «амбула», то ли «ампула»... И ещё поминали некого Руслана крепким словцом. Не думала, что вы знаете такие слова. Но откуда, неужель из газет и романов?

Класс, я в бреду поминала бывшего.

Я попыталась изобразить смущение. Честно признаюсь, актриса из меня отвратительная.

— Сон мне дурной приснился, будто я в лавке товар проверяла, а он весь перепорчен… Будто поставщик Руслан обманул… А «амбула» – это... э-э-э, по-персидски. Сорт ткани из шёлка … из самой Персии. Лучшая ткань.

Погодите. Шёлк же из Китая возили? Или из Персии тоже?

М-да, историк из меня ещё хуже, чем актриса.

Пелагея Степановна понимающе закивала, а вот чиновник подозрительно прищурился. Лишь девица Лиза мечтательно проговорила:

— Ах, как это интересно, настоящий персидский шёлк... У героини в романе была шаль из амбулы... В книге той она от этого замуж и вышла... Может, амбула с замужеством помогает, не знаете ли?

Я мысленно выдохнула.

Карета тряслась. Горы за окном становились всё выше и мрачнее. Солнце клонилось к закату, заливая долину тревожным рыжим светом.

Я смотрела на эту красоту и думала о том, что моя прежняя жизнь, а именно пациенты с различными видами травм и переломов, консилиумы, квартира на шестом этаже, ещё вечно протекающий кран на кухне и проклятый звонок Руслана, осталась где-то невероятно далеко.

Может быть, её вообще не было? Может, я всегда была Марьей Арсеньевной Зориной, купеческой дочкой с истерическим расстройством, и весь мой двадцать первый век – это просто бред воспалённого девичьего мозга?

Но тогда откуда я знаю, как накладывать швы, помню латынь и названия всех костей человеческого скелета?

Нет, бредом это быть не могло. Слишком уж подробным был бред.

Я, Марья, тридцати четырёх лет от роду, ведущий хирург-травматолог, без мужа и детей, даже без кота, зареклась связываться с кавказскими мужчинами после трёх лет адской пляски с Русланом.

И я каким-то образом угодила в тело девицы чёрт знает какого века.

Что со мной? Я в коме? Перемещение во времени? Как это объяснить с научной точки зрения, я совсем не знала.

Но факт оставался фактом, я была здесь. И, судя по тому, что прежняя Марья померла, мне предстояло здесь выживать.

Тут Никодим Силыч снова завёл свою шарманку:

— А вот у титулярного советника Пафнутьева, царствие ему небесное, такая же боль в боку была, и что ж вы думаете? Помер-с.

— Да будет вам! – не выдержала я. – Не помрёте вы! У вас не печень и не селезёнка и уж точно не поджелудочная. У вас желчный пузырь пошаливает от жирной пищи и малоподвижного образа жизни. Ешьте меньше сдобы, гуляйте пешком, и проживёте ещё лет пятьдесят, если не больше.

В карете повисла тишина. Никодим Силыч уставился на меня с таким видом, будто у меня выросли оленьи рога и пробили крышу кареты.

Пелагея Степановна приоткрыла рот. Даже Лиза оторвалась от своего томика и удивлённо захлопала глазами.

— Марья Арсеньевна, – пробормотала Пелагея, – откуда ж вы про такие вещи знаете? Девице не пристало...

Я прикусила язык.

— У батюшки в библиотеке книги есть, – быстро нашлась я. – «Домашний лечебник», а составитель – доктор Гааз. Очень познавательный лечебник.

— Гааз? – оживился Никодим Силыч. – Это который Фёдор Петрович? Святой доктор? Я про него в «Московских ведомостях» читал. Так вы, барышня, медициной интересуетесь?

— Исключительно в рамках домашнего чтения, – отрезала я, давая понять, что тема закрыта.

Пелагея Степановна всё ещё смотрела на меня с подозрением, но, будучи особой тактичной, вопросов больше задавать не стала.

Только пробормотала себе под нос что-то про «куда катится мир».