Пулеметчик Федя 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 8

Один раз стало не до разговоров: справа, совсем рядом, зачавкало — много ног, быстро, к нам. Я развернул ствол на звук и ждал с пальцем на гашетке три самых длинных секунды этого леса, пока из дождя не прорезалось наше, родное, многоэтажное — заблудившееся отделение соседней роты выходило на нас, потеряв в сером своих. Пронесло. По матерным в этом лесу можно было ориентироваться надёжнее, чем по компасу: у немца так не умели.

— Пароль, — понял я вслух, для своих. — Кто ругается по-нашему — тот наш.

— А кто молчит? — не удержался Пыжов из-за ствола.

— А кто молчит, тот, может, просто воспитанный. Не стреляй в воспитанных, их мало осталось.

Рахим в этом бою нашёл себе занятие, которого нет ни в одном штатном расписании: он слушал вместе со мной. Лежал у коробок, поворачивал голову раньше меня и показывал ладонью — туда. Ладонь у него ошибалась реже, чем некоторые приборы.

Через час немец начал отжиматься назад — это тоже было слышно: стрельба его пошла реже и дальше, как остывающий чайник. Ещё через час батальон вышел на опушку к узлу, взял его с короткой злой перестрелкой и встал, наконец, на твёрдое — на насыпь, единственное сухое место в этом царстве.

Взвод отработал бой без единой царапины и почти без расхода: у меня ушло полторы ленты на всех. Командир батальона, услышав цифру, не поверил и переспросил.

— Мы экономно, — подтвердил я. — По разговорчивым работали. Молчаливые сами ушли.

К вечеру на насыпь заглянул охрипший старлей из первой роты — наш, можно считать, постоянный клиент.

— Опять вы. — Он присел у станка, накрытого толем. — Мне мои доложили: как немец ни стукнет — через полминуты по нему уже кладут. Я думал, у вас наблюдатель на дереве. Потом вспомнил, что дерева не видно. Вы их как находили?

— Ушами, товарищ старший лейтенант. Дождь глаза забрал, уши оставил. Немец частит — мы отвечаем на голос.

— На голос… — Старлей пошевелил губами, укладывая. — А научить моих можно?

— Можно. Присылайте по одному с каждого взвода, кто на слух не жалуется. Урок короткий: полчаса молчать и слушать. Сложнее всего — первое.

А у Недбайло из леса вышли не все.

Немецкая очередь, слепая, из тех, что режут ветки по площадям, нашла его подносчиков на переходе между стволами. Деревенского парня из нового пополнения посекло по руке и плечу — фельдшер сработал быстро, парня унесли в тыл живым и даже шутившим от испуга. А молотобойца из-под Тулы, того самого, у которого коробка в кулаке пропадала, положило сразу, и коробку эту из руки у него вынимали уже на насыпи.

Он пробыл у нас одиннадцать дней. Я знал про него четыре вещи: Тула, молот, сила и то, что храпел он на весь расчёт, а извинялся за это каждое утро. Фамилия его была Свиридов.

Дождю было всё равно. Дождь работал по площадям.

Недбайло сидел под насыпью, лицом к откосу, и говорил в откос — тихо, по своей манере, никому:

— Я ж его к себе выпросил. Думал — сила, коробки таскать… Одиннадцать дней потаскал.

Я сел рядом. В такие минуты не надо говорить умное. В такие минуты надо просто сидеть рядом и быть.

— Он у тебя что таскал? — уточнил я погодя.

— Коробки. Ленты. Всё таскал, что дадут.

— Значит, одиннадцать дней твой расчёт стрелял без перебоя. — Я поднялся. — Это не мало, Недбайло. Это называется — служба. Короткая, а полная.

Недбайло помолчал, потом кивнул откосу и пошёл к своим — считать ленты, потому что ленты сами себя не считают, а война от горя перерыва не делает. Похоронку в тот вечер писали при штабной коптилке.

Дождь к ночи не стих, только устал и сеял уже без замаха, мелко, по инерции.

Часы в тот вечер висели на жерди под толем: Гринюк осмотрел мокрую насыпь, жильё из плащ-палаток, произнёс «встали — значит, висят» и вбил гвоздь в единственную относительно сухую вертикаль, что нашлась. Заводил заступающий. Дождь к порядку отношения не имел.

Перед сном я устроил ревизию лопатному хозяйству — по описи, с фонарём под плащ-палаткой, с Калужским в роли совести.

Итог получился такой: из ста пятидесяти лопат в наличии шестьдесят четыре. Восемнадцать утонули в гатях и в лесу — эти погибли смертью храбрых. Остальные семьдесят с лишним разошлись по чужим рукам: одолжены соседям, пехоте, миномётчикам, санитарам, двум сапёрам и одному связисту, который божился, что вернёт, но связистам мы в этом вопросе не верим с прошлой осени.

— Взыскивать будем? — Калужский держал карандаш наготове, и по карандашу было видно, что лист «должники по шанцевому инструменту» у него уже свёрстан в голове, с графами и с местом для подписей. — Я по горячим следам могу. Санитары сознаются сразу, миномётчики под давлением улик, со связистом придётся работать.

Я посмотрел в темноту, где под дождём сидел батальон. Где-то там, в этой темноте, семьдесят моих лопат прямо сейчас резали канавки по рахимовой выкройке, крепили стенки, копали ниши под боеприпасы — семьдесят лопат воевали в семидесяти чужих руках ту же самую войну, что и мы.

— Не будем.

— А опись?

— В описи напиши: «переданы во временное пользование в порядке взаимодействия». Срок возврата — Берлин.

Калужский записал. По лицу его было видно, что формулировка ему нравится, а бесхозяйственность — нет, и что он ещё вернётся к этому вопросу.

А я лежал потом под толем, слушал дождь и думал, что лопата — единственное оружие, которое не жалко раздавать: чем больше её у чужих, тем суше у всех. Стволы — считаем. Ленты — считаем. Лопаты пусть ходят.

Дождь стучал по толю мелко и деловито, как писарь, переписывающий фронт набело. Где-то внизу журчала канавка, уводя воду туда, куда ей велели. Война стояла по ступицу в грязи, наступление в сводках ещё шло, а на местности уже оседало, как этот дождь, — но у нас, на нашей насыпи, под нашим толем, было сухо. С этого, в общем, всё всегда и начинается.

Дождь перестал внезапно, будто у него закончилась смена. Утром ещё капало, к обеду вылезло солнце, и весь батальон задымился. Парили шинели, лошади, кухня, земля под ногами. Гусь в корзине на телеге парил громче всех и с достоинством, как самовар на именинах.

— Товарищ сержант, а мы горим? — Пыжов с интересом разглядывал собственный рукав.

— Сохнем.

— Похоже, что горим.

— Когда горят, бегают и орут. А ты стоишь и спрашиваешь. Значит, сохнешь.

Приказ привёз Векшин, лично, и лицо у него было такое, будто он нашёл на дороге кошелёк: батальону сутки отдыха в деревне Лукино, которую немец оставил ночью без боя. Сутки. В деревне. После недели в луже это звучало как путёвка в санаторий.

Взвод повеселел ещё на марше. Я, если честно, тоже. В голове сама собой сложилась картинка из Рожнова: колодец, баня, дед Никанор со своими намёками, мальчишка в разных варежках. Освобождённая деревня — это когда из-за плетней выходят люди и не верят, что это вы. Так я себе это представлял.

Лукино начиналось с таблички. Табличка была немецкая, крепкая, на столбе, буквы выжжены аккуратно, латиницей: LUKINO. Кто-то из них не поленился.

По факту это была самая целая вещь в деревне. На втором месте шёл колодец. Всё остальное — печи.

Дома сгорели, а печи остались, потому что кирпич не горит. Они стояли вдоль дороги в два ряда, штук тридцать, с трубами, и по ним ещё можно было понять, где проходила улица. Выглядело так, будто деревню стёрли ластиком, а самые жирные места ластик не взял.

— Товарищ сержант, а деревня где? — Пыжов крутил головой.

— Вот.

— Так это ж печки.

— Ну. Деревня минус дома.

Клюев постучал костяшками по столбу с табличкой.

— Зато подписали. Чтоб мы не перепутали.

Калужский сверился с картой. На карте Лукино выглядело солидно: сорок дворов, церковь, школа, мост через ручей. Моста тоже не было. Калужский достал карандаш, подержал над картой и убрал обратно. Условного знака для деревни, которой нет, в топографии не придумали.

Я такие деревни уже видел. Не здесь, а там, у себя. Там от них тоже оставались названия — в сводках, на картах в планшете, на указателях, которые некому было снимать. Разница была одна, и она мне не понравилась. Там я давно ничего не ждал. А тут, оказывается, расслабился.