Пулеметчик Федя 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 3

Часы пошли на новом месте.

Пополнение догнало нас в первых числах августа, на днёвке, когда батальон впервые за неделю никуда не шёл, а стоял в берёзовом леске: штопался, мылся в ручье и отсыпался про запас, потому что запас — это у нас было святое во всех видах.

Стояли по-хозяйски, будто на неделю: Гринюк с утра вбил гвоздь в берёзу у штабного шалаша, и часы пошли на новом месте прежним порядком — заступающий заводил, семь оборотов, ни одним больше. Абонент разметила лагерь за полчаса, положила себе маршрут от кухни до боевого охранения и дальше ходила по нему, как по расписанию, которого никто не составлял. Хозяйство умело стоять так же прочно, как умело ехать, и в этом была разница между нами нынешними и нами прошлогодними: прошлогодние обживались неделю, нынешние — до обеда.

Пополнение привел старшина маршевой роты — немолодой, пыльный насквозь, с планшетом, в котором лежали списки на всех, кого он вёл от самой Волги, раздавая по дороге ротами и взводами. До нас он добрался с остатком в тридцать человек и с лицом купца, распродавшего лучший товар ещё на первой ярмарке.

— Забирайте, что есть, — заявил он Векшину без обиняков. — Кадровых нет. Обученных — трое на всех, и то по бумаге.

С гусем пополнение познакомилось раньше, чем с командованием: гусь провёл смотр первым, вдоль всей колонны, и результатами остался недоволен вслух. Пополнение притихло. Начинать службу в части, где на тебя орёт птица и никто этому не удивляется, — к такому запасной полк не готовит.

Нам в пулеметную роту досталось семеро.

Отбор у меня свой, короткий — за год он усох до самого главного. В марте я ещё строил, обходил, спрашивал — кто из деревни, кто охотник, у кого какая специальность была до войны. Теперь я и спрашивать почти перестал: анкету Калужский перепишет, а врут анкеты редко, но охотно. Мне нужно было одно — посмотреть, как человек берёт незнакомую вещь. Вещь для этого у нас имелась казённая: коробка с лентой, десять кило железа и материи. Как взял — так и служить будет.

Семерых я разобрал, пока Степаныч раздавал кашу, — быстрее, чем они эту кашу съели.

Молотобоец из-под Тулы взял коробку так, что она в его руке пропала, — к Недбайло, таскать и не уставать: у Недбайло после весны руки были в цене. Двое деревенских, ровных, как близнецы, хоть и не родня, взяли по коробке в каждую руку и стояли смирно — вторые номера, вода, лопата, основа основ. Счетовод из-под Юхнова коробку сперва осмотрел, потом взялся, потом перехватил поудобнее — этот думает раньше, чем тащит: Калужскому в резерв, по писарской и наблюдательной части. Парикмахер из Вязьмы взял легко и точно, двумя пальцами больше, чем надо, — руки быстрые и привыкли ходить у чужого виска, не задевая: наводчиком растить. А боец Пыжов из-под Калуги коробку взял как положено, но успел спросить, почему она зелёная, сколько в ней весу и правда ли, что у нас гусь состоит в приказе.

— В приказе состоит собака, — поправил Калужский, не поднимая головы от списков. — Гусь состоит вне приказа. Он выше.

Пыжов набрал воздуху для следующего вопроса, и я понял, что решать надо быстро.

— Этого — к Клюеву. Там на вопросы отвечают хором и с удовольствием.

Последним в списке стоял Турсунов Рахим Раимович, тысяча девятьсот двадцать первого года рождения, Наманганская область, колхоз имени Кирова, специальность — садовод.

— Этот по-русски слабо, — старшина маршевой понизил голос, как о болезни. — Понимать — понимает, если показать. Сказать — не скажет. Интернационал, — грустно вздохнул.

Рахим стоял с краю и не переминался. Руки у него не висели, как у людей, которые не знают, куда их деть, — они у него отдыхали, как отдыхает инструмент между работой: широкие, тёмные, в старых тонких порезах, и держал он их чуть от тела, ладонями к себе. Я дал ему коробку. Он принял её обеими руками, как берут полное ведро — не за дужку, а под низ, чтобы не плескало, — донёс и поставил.

Для верности я качнул «максим» за хобот. В кожухе плеснуло — коротко, глухо, домашним звуком. Рахим повернул голову раньше, чем плеснуло второй раз, и посмотрел не на меня — на кожух. Точно, с уважением, как смотрят на воду люди, у которых от воды всю жизнь зависел урожай.

Всё, что мне было надо, я увидел.

— Этого — ко мне. Вторым номером.

— Так он же… — Шилов покрутил рукой в воздухе, подбирая. — Он же слов не знает!

— Мне при пулемёте не слова нужны. Мне нужен человек, который двигает тяжёлое тихо и слышит воду. А разговаривать у нас есть кому. Вон, целый ты.

Взвод моё решение выслушал молча, и молчание это было выразительное. Место второго номера при командире пустовало месяц, на него имелись виды, прикидки и, подозреваю, ставки — а я отдал его незнакомому человеку, у которого из всего русского языка было одно кивание. Спорить со мной никто не стал. Со мной вообще не спорят по кадровым вопросам с прошлой осени. Но принимать новенького взвод не спешил: его приняли к сведению, а это в армии совсем другой документ.

Первым делом Рахимом занялся Калужский — по долгу службы, с формуляром.

— Год рождения — двадцать первый? — Рахим кивнул. — Образование? — Рахим кивнул. — Какое? — Рахим кивнул. — Женат? — Рахим подумал и кивнул с достоинством. — Что пишем-то…

Калужский помучился ещё с полстраницы, потом вывел: «Сведения — согласно документам. Остальное — по наблюдению» — и завёл на Рахима отдельный листок, куда факты вносились по мере поступления.

Кухня стояла у ручья, и Рахим повадился к ней ходить. Бойцы смотрели, ждали, что новичок добавку клянчить начнет, но он приходил, вставал в сторонке и смотрел, как Степаныч воюет с водой: выше по ручью встал на постой артдивизион, ручей понёс муть, и Степаныч цедил её через тряпку в три слоя, поминая артиллерию, тряпку и всю мировую гидрографию. Человек, который молча стоит и смотрит, как ты мучаешься, — это испытание не для всякой нервной системы. Степанычевой хватило на три раза.

— Ты чего шастаешь⁈ — взорвался он на четвёртый. — Двор проходной нашел⁈ Шастает и смотрит! Смотрит и шастает! А ну-ка поближе подойди!..

И замахнулся черпаком. Черпак у Степаныча — не посуда, а скипетр, и замах им означает высшую меру кухонного правосудия. Пол-батальона от такого замаха приседало.

Рахим не присел. Он посмотрел на черпак как на добротный инструмент в чужой руке, потом на Степаныча, потом повернулся и спокойно ушел.

— И чтоб не видел больше! — донеслось вслед, с недобором уверенности в конце фразы.

А наутро Степаныч обнаружил в трёх шагах от кухни, в песчаном бережку, аккуратную копань — яму по колено, обложенную по краю камешками. Вода в ней стояла светлая, отстоянная, процеженная самим песком: наливалась из ручья через берег, а муть оставляла по дороге. Рядом была вторая, поменьше, — пока одна мутнеет после забора, из другой черпают. Дрова, сваленные у кухни кучей, кто-то за ночь переложил клеткой, корой вниз, продухом на ветер.

Степаныч обошёл это хозяйство дважды. Зачерпнул. Посмотрел на свет. Выпил.

— Этот? — уточнил он у меня.

— Этот.

— Хм. — Степаныч оглянулся на копань ещё раз. — Пусть шастает.

В обед Рахим получил котелок без очереди, и с тех пор так и повелось: наливалось ему отдельно, до общей закладки, и никто в батальоне ни разу не спросил почему.

С Гринюком получилось опаснее, потому что Рахим тронул святое.

На гринюковском верстаке — то есть на снарядном ящике, который в условиях войны назывался верстаком — лежал брусок. Рахим взял его без спроса и подточил свою лопатку. Инструмент у Гринюка не берут. Инструмент у Гринюка выдаётся — после осмотра рук, с молчаливым напутствием и под возврат. Вернувшись и глянув на брусок — тот лежал не так: на палец левее и другим боком, — Гринюк помрачнел, а мрачный Гринюк меняет погоду в радиусе взвода.

До вечера они не разговаривали. Впрочем, они и до этого не разговаривали, но теперь не разговаривали с оглушительно.