Рассвет русского царства. Книга 15 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 5

— Дальше, — скомандовал я.

— Ну а дальше он и говорит… мужики, чего по домам-то, вечер добрый, у меня на берегу ушица доходит и бражки, говорит, малость есть… посидим. А чего не посидеть? Устали, дома всё одно все спят уже… Пошли. Сели у его костерка, он разливает, шутит… А потом из темноты, со спины, разом… — он сжал кулаки так, что хрустнуло. — Пятеро, — он тяжело вздохнул. — Двое на меня, двое на Третьяка, пятый с верёвкой наготове. Мне сразу мешок на голову накинуть хотели… да я успел развернуться и одному в скулу засадил. Второй меня чем-то по голове… вот сюда, — он тронул повязку. — Я на колени, а всё одно машусь. Третьяк вон двоих раскидал поначалу…

Я понял, что их пытались брать живыми, поэтому и церемонились. Желай они их просто убить, то и пикнуть не успели бы.

Тем не менее продолжил слушать.

— Одному нос свернул, — мрачно подтвердил младший. — Только их пятеро… Заломали, руки скрутили и в рот тряпку, да волоком к лодке…

— И вот когда нас уже в лодку валили, — продолжил Куприян, — Толик рядом суетился. Помогал им, стало быть. А старшой их глянул на него этак… мельком… и кивнул кому-то. И Толика ножом под ребро. Два раза. Он и охнуть не успел. Камень ему на шею с верёвкой, и в воду…

У костра стало тихо.

— Стало быть, Толик вас туда и вывел, — сказал я. — Заодно и себя, дурака, под нож.

— Выходит так, боярин, — Куприян замялся.

Про себя же я подумал, что картинка складывается пока в одну сторону. Рыбак, пять лет вживавшийся в остров, свой для всех, знающий, кто когда идёт с работы… классический «спящий», как сказали бы в моём прошлом мире. Его вели долго, берегли, а когда он отработал своё — концы в воду. В самом буквальном смысле, с камнем на шее.

Оставалась надежда на Ждана. Если он там, в Строгановке, размотал хвосты — кто Толика поил, кто ему платил, — то, сложив его сыск с рассказом мастеров и с тем, что я вытрясу нынче из пленных, мы получим картину. А из картины, глядишь, всплывут и новые имена.

Когда я закончил с мастерами и отпустил их спать, ко мне подошла Ива. Подошла с чашкой в руках и сунула её мне.

— На, покушай.

Я отказываться не стал. Похлёбка была горячая, с копчённым мясом. И я только сейчас понял до чего голоден, и полчашки ушло в три глотка. Ива сидела рядом на бревне и ждала.

— Ты хорошо себя показала, сестра, — сказал я между глотками. — Тот лучник, первый… И беглеца сняла чисто, с такой оттяжки не всякий Семёнов ученик попадёт.

— Спасибо, — она приняла похвалу спокойно. И не удержалась, добавила. — От тебя последнее время похвалы не дождёшься.

Я посмотрел на неё. Устала, под глазами тени, коса растрепалась за день.

— Не дождёшься, говоришь… — я отставил чашку. — Ива, я тебе так скажу. Я понимаю, что ты ни в чём не виновата касательно парней, что вокруг тебя вьются. Ты их не манила, не обещала… всё это я знаю. Только проблем от этого меньше не становится. Один из-за тебя другому нос ломал, второй чуть не сгорел в конюшне…

— Я…

— Ива, — перебил я, и она закрыла рот. — Сейчас не время об этом говорить. Ночь на дворе, у меня семеро пленных и допрос впереди. Договорим на обратной дороге, обещаю. — Я помолчал и добавил. — И вот ещё что. На допрос я тебя с собой не возьму. Уж что-что, а в этом ты меня не переубедишь.

Ива глянула на дальние сосны, где в темноте, у костров охраны, маячили привязанные фигуры, и спорить не стала. Даже, как мне показалось, выдохнула. Стрелять по врагу в бою она могла и умела… а вот эта сторона служилой жизни её не прельщала нисколько. И слава Богу. Хоть что-то девичье в этой валькирии я уберёг.

К допросу я готовился, как к операции. То есть спокойно, обстоятельно и заранее зная, что приятного не будет.

Взял с собой Фадея. У парня, при всей его весёлости, обнаружился редкий дар — он умел быть жутким. Не злым или свирепым, а именно жутким, что для допроса ценнее вдесятеро. Мы сели у отдельного костра, в стороне от лагеря, я неспешно разложил рядом на тряпице ножи из лекарской укладки (исключительно для вида, но вид у них был убедительный) и велел привести русского. Выбрал я смолянина покрепче прочих — судя по одёже, человек этот был в отряде не из последних, а такие знают больше рядовых.

Двое дружинников привели его, посадили у костра и молча, без единого слова, взяли за плечи и наклонили лицом к пламени. В абсолютной тишине и ничего перед этим не спрашивая.

В этом и был замысел: человек готов терпеть за ответы, к этому он себя приготовил, а вот когда его начинают жечь до всяких вопросов, приготовленное рушится.

— Подождите!.. ПОДОЖДИТЕ! — завизжал он, дёргаясь от жара. — Вы же… вы же ничего не спросили!!

— А ты скажешь? — равнодушно поинтересовался я и сделал знак рукой.

Его отвели от огня. И вот тут он совершил ошибку — замолчал. То ли дух перевести, то ли соображал, с чего начать.

— Глаз ему долой, — сказал я, приняв скучающий вид.

Фадей достал кинжал. Медленно, с удовольствием оглядел лезвие у костра… и, насвистывая что-то себе под нос, не пошёл, а пополз к пленному на коленях, по-звериному, наклонив голову набок. В отсветах костра это выглядело так, что у меня самого, знавшего, что это театр, прошёл холод по спине. Просто, на миг представил себя на месте пленника и стало… жутко.

Сознание врага мы ломали комарами, огнём и сейчас этим представлением, и он сломался.

— ВСЁ СКАЖУ! — он забился в путах, пытаясь отползти от Фадея. — Христом Богом… всё скажу! Не надо! Всё, как есть!

Я сделал знак. Фадей разочарованно вздохнул, убрал кинжал и уселся рядом со мной, всем видом показывая, что его оторвали от любимого дела.

— Говори. Имя, откуда, кто послал.

— Микулой звать… Микула я, из Смоленска, при наместничьем дворе служил… — слова из него полились, как из ведра. — Нас послали… это… послал нас Казимир, князь литовский, король, то есть…

Я поднял бровь и сделал жест рукой… короткий, к Фадею. Микула проследил этот жест взглядом и посерел.

— Не так! Не так сказал, прости, боярин! С самим Казимиром я не то, что не говорил… я его и не видал никогда! Со мной говорил пан Николай… Радзивиллович, наместник смоленский! Он королю первый человек в тех землях, его слово, что королевское… Он меня и ещё пятерых смолян к отряду приставил, дорогу казать и на заставах говорить, если что… Подорожные нам его писарь писал!

Вот это уже было похоже на правду.

— Дальше. Кто в отряде был главный? Немцы кто такие?

— Немцы… — Микула сглотнул. — Рыцари. Семеро их было, и при них ещё наёмные, из свеев да из ливонских. Старший у них был господин Дитрих… его конём задавило… Они промеж собой не таились при нас, думали, мы не разумеем, а я по-ихнему малость разумею, при наместнике насобачился… Они люди барона Гюнтера. Так и говорили: барон спросит, барон заплатит, барон шкуру снимет… А барон этот при самом императоре теперь состоит. При германском.

— При каком-каком? — переспросил я, хотя расслышал прекрасно.

— Германском. Они так и говорят теперь… империя, мол, Германская. Государь ихний новый, Альбрехт, как венчался, так первым делом велел старое прозвание похерить и писать по-новому. Мол, была империя невесть чья, а стала Германская, Немецкая то есть, по крови…

— «По крови… ну конечно», — подумал я и почувствовал, как внутри у меня всё стягивается в холодный узел.

— Дальше, — стараясь сохранять видимое спокойствие сказал я. — Как шли? Русские земли не Литва, как вы с телегами до Строгановки добрались и назад ушли, и ни одна застава вас не окликнула?

— Так вели нас, боярин… — Микула съёжился. — Ведал дорогу боярин Селезнёв. Василий Селезнёв, из новгородских… он раньше Великому Новгороду служил, из больших людей был, а как Новгород под Москву отошёл, он в Литву утёк, с казной утёк, вроде как сказывали… Он и дороги знает, и людишки у него по старым местам остались. Где какая застава стоит, где объехать, где мытник, прикормленный… всё он расписал. И провожатых дал, двоих… они нас лесными дорогами вели, а у рубежа ливонского нас ждать должны были его же люди, и корабль в Ругодиве…