Противоденствие - Пинчон Томас Рагглз - Страница 7

Признав в них членов А. К. «Скитальцы Синевы» – клуба вознесенцев из Орегона, с которыми Собратья Случая частенько летали на совместных маневрах, – Дарби расплылся в приветливой улыбке, в особенности обращенной к мисс Пенелопе («Пенни») Чёрн, чья эльфийская наружность маскировала бестрепетный дух и несгибаемую волю, и к кому он питал «чувство» столько, сколько помнил.

– Здрасьте, Райли, Вжик… Пенни, – робко прибавил он.

– Для вас – «капитан». – Она выставила рукав, являя четыре золотые нашивки, по краям коих виднелись признаки недавнего шитья. Скитальцы были знамениты и уважаемы за то, что предоставляли болтливому полу членство на строго равной основе с ребятами, включая и равные возможности к повышению. – Угумс, – ухмыльнулась Пенни, – мне дали «Tzigane»: только что пригнала старую лохань сюда из Юджина, пришвартовала вон там за рощицей, никого не потрепало.

– У-ух ты! Ваше первое командование! Это ж рекордно! – Дарби поймал на себя на том, что нервно топчется без всякого понятия о том, куда деть руки.

– Вы б лучше меня поцеловали, – сказала она, – такова традиция и все прочее.

Даже под хор улюлюканья, которое это вызвало у других ребят, Дарби счел, что мимолетное соприкосновение ее веснушчатой щеки с его губами более чем стоит отягчающих обстоятельств. После того, как всех друг дружке представили, Цып и Дарби вынесли складные походные стулья, Скитальцы раскрыли свои корзины лакомств, и коллеги устроились проводить вечер за сплетнями, цеховыми разговорами и небесными байками.

– По пути к вам, Дарб, над «Египтом» в южном захолустье Иллинойса попались мы в восходящий поток от кукурузного поля возле Декейтера, думали, что уже на ятой луне окажемся… пыршу пырщенья, – прервавшись чихнуть, – сосульки соплей у нас до ременных пряжек, все уж посинели от света этой электрической жижи, что вихрится у нас вокруг голов… ахх-пффюггхх!

– О, Gesundheit[5], Райли, – произнес Вжик, – но в последний раз, когда вы это рассказывали, там были странные голоса и тому подобное —

– Мы и сами кой-какое гальваническое гало подцепили, пока сюда добирались, – сказал Цып, – при такой-то скорости и всяком прочем.

– А-ай, да это еще что, – воскликнул Райли, – по сравненью с тем, чтоб весь день увертываться от смерчей! Хотите настоящего электричества, голубчики, так езжайте как-нибудь в Оклахому, вас там в придачу по ушам так угостит, что любые странные голоса по соседству уж как пить дать заглушит.

– Кстати, о голосах, – промолвила Пенни, – что вы слышали об этих… «наблюдениях», о каких все время в рапортах пишут? Не только экипажи в воздухе, но даже иногда и гражданские с земли?

– Имеете в виду, помимо обычных, – сказал Дарби, – фата-морган, северных сияний и тому подобного?

– Другие, – Вжик тихим, зловещим голосом. – Там огни, но еще и звук. Преимущественно на больших высотах, где даже днем все делается такое темно-синее? Голоса выкликают все вместе. Со всех сторон сразу. Словно школьный хор, только без мелодии, лишь эти —

– Предостереженья, – сказал Райли.

Дарби пожал плечами.

– Для меня это новость. «Беспокойство» – мы лишь последыши Организации, у корыта в конце очереди, нам никогда никто ничего не рассказывает – только приказы все время спускают, а мы их выполняем, вот и все.

– В общем, были мы возле горы Этна еще весной, – сказала Пенни, – и вы помните, я надеюсь, тех «Garçons de '71»[6].

Цыпу ж Дарби пояснил, что подразделенье сие сформировалось больше двадцати лет назад, при Осадах Парижа, когда пилотируемые воздушные шары часто бывали единственным средством связи города или с городом. Пока ордалия длилась, некоторым из этих воздухоплавателей, наблюдающим сверху и вечно пребывающим на острие смертельной опасности, стало ясно, насколько выживание современного Государства зависит от поддержания условий перманентной осады – посредством систематического окружения жителей, истощения их тела и духа, неуклонного упадка благовоспитанности, покуда гражданин не обращается против гражданина вплоть до совершения зверств, подобных тому, какие творили печально известные pétroleurs[7] Парижа. Когда Осады завершились, оные воздухоплаватели предпочли не приземляться – освободившись ныне от политических заблуждений, кои более обычного воцарились на земле, давши обет верности лишь друг другу, летая себе дальше так, словно по всему миру осада так и не снята.

– В наше время, – сказала Пенни, – они прилетят туда, где б ни понадобились, высоко над крепостными стенами и национальными границами, прорвут блокаду, накормят голодных, приютят больных и гонимых… поэтому, конечно же, врагов себе они заводят, где б ни появились, с земли в них стреляют все время. А тут другое. Нам в тот день случилось подняться с ними вместе, и страннее не придумаешь. Никто не увидел никаких снарядов, но вот только… нечто вроде силы… мы почувствовали энергию, направленную на нас лично…

– Там кто-то, – мрачно произнес Вжик. – Пустое пространство. Но населенное.

– Тебе от такого нервно, Цып? – поддразнил Дарби.

– Не-а. Прикидываю, не хочет ли кто вон тот последний яблочный пирожок.

Меж тем Майлз и Линдзи отправились на Ярмарку. Транспортное средство на конной тяге, на борт коего они взошли, провезло их через кишащие улицы южного Чикаго. Майлз пялился с обостренным любопытством, однакоже Линдзи созерцал окружающее взором капризным.

– Что-то вы несколько угрюмы, Линдзи.

– Я? нет, отнюдь – за исключением неизбежного опасенья при мысли о том, что корабль наш полностью в руках Противолета, а за ним никто не приглядывает, я жизнерадостен, аки зяблик.

– Но с ним же там Дарби.

– Умоляю. Какое бы влияние Сосунг ни умел оказать на натуру, настолько развращенную, оное в лучшем случае окажется незначительным.

– О, но позвольте, – прикинул добросердый Майлз, – Противолет, похоже, крендель что надо, и я поспорить могу – скоро он уже ко всему приноровится.

– Как у Старшины Корабельной Полиции, – пробурчал Линдзи, быть может – лишь самому себе, – мой собственный взгляд на людскую натуру по необходимости не столь радужен.

Наконец повозка высадила их на перекрестье улиц, от которого, как их заверил кондуктор, до Ярмарочной площади – короткая прогулка; или же, хмыкнул он, «в зависимости от того, насколько поздний вечер, – энергичная пробежка», после чего отправился своей дорогой в лязге и цокоте металла-по-металлу. Вдали ребята видели в небе электрическое сиянье Ярмарки, здесь же все оставалось в тени. Вот уж отыскали они брешь в заборе и входную калитку, в коей виделось нечто самодельное, освещенную единственным свечным огарком; на служителя при калитке, хмурого азиатского в некотором роде карлика, хоть он с достаточной готовностью и принял предложенные ими пятидесятицентовые монеты, скрупулезный Линдзи вынужден был нажать, дабы получить должным манером исполненную квитанцию. Миниатюрный страж при сем раскрыл пред ними ладонь, как бы рассчитывая на чаевые, коей ребята пренебрегли.

– Нищеброды! – завопил он, тем самым приглашая их к празднованию четырех веков пришествия Колумба на наши берега.

Откуда-то спереди, где так темно, что ничего и не разглядишь, доносилась музыка небольшого оркестра, необычайно синкопированная, – она постепенно набирала в громкости, покуда ребята не смогли разглядеть маленькую танцевальную площадку под открытым небом, почти не освещенную, где пары танцевали, а вокруг повсюду плотно струились толпы: средь ароматов пива, чеснока, табачного дыма, недорогих духов и – от «Балагана Дикого Запада Бизоньего Билла» где-то впереди – несомненного запаха согнанного вместе домашнего скота.

Наблюдатели Ярмарки замечали: чем дальше идти по ее Центральной аллее, тем более европейскими, цивилизованными и… ну, говоря откровенно, белыми казались экспонаты, размещенные ближе к центру «Белого Города», меж тем как чем дальше от алебастровой Метрополии осмелиться забрести, тем очевиднее признаки культурной тьмы и дикости. Ребятам казалось, что пробираются сквозь некий отдельный, безламповый мир, что лежит где-то за неясным порогом, с его собственной экономической жизнью, общественными привычками и обычаями, и сознает он, что сам имеет мало общего – если вообще хоть что-нибудь – с официальной Ярмаркой… Словно бы полусвет, правящий сей, быть может, даже не нанесенной на карту периферией, был не простой нехваткой уличных фонарей, а намеренно обеспечивался из милости, как необходимая вуаль для здешних лиц, кои обуревал такой пыл, что был неким манером чересчур насыщен для полного света дня и тех американских посетителей – с их «кодаками» и парасолями, – кои могут как-то набрести на это место. Здесь же, в тенях, лица шедших мимо улыбались, гримасничали или взирали прямо на Линдзи и Майлза так, словно откуда-то их знали, как будто в долгой карьере приключений в экзотических уголках мира у ребят накапливался, для них самих неведомо, запас недопониманий, обид, задолженностей, перевыражаемый тут в виде странного Лимба, через который они должны заново пробраться, в любой миг ожидая «стычки» с каким-нибудь неприятелем из прежнего дня, пока не успеют достичь безопасности далеких огней.