Тайна девятой планеты. Контракт вслепую - Седов Денис - Страница 2

Сбивал он её игольчатым пистолетом — needlegun, пучок стальных стержней, которые колотят по металлу тысячи раз в минуту. Пистолет вибрировал так, что к вечеру пальцы не могли сжаться в кулак, в ушах стоял звон, а ржавая пыль забивалась под очки, в нос, за воротник. Потом грунт, потом краска, потом следующий участок. И снова. Солнце в заливе не жалело никого: к полудню палуба нагревалась так, что через подошвы ботинок чувствовался жар.

Но Иван не собирался заниматься этим вечно. Его мечта была выше — буквально на уровень выше: буровой пол, место, где всё и происходит.

Он наблюдал за бригадой при каждой возможности: американцы, англичане, пара шотландцев, один молчаливый румын. Работали они адски: двенадцать часов на ногах, в жару, с железом, которое не прощает ошибок. И всё равно после смены часть парней шла в качалку. Иван смотрел на них и думал: если они могут, смогу и я.

Шанс подвернулся на первом же заезде. На утренней планёрке, пока сменный инженер по безопасности бубнил про работу на высоте, к Ивану подошёл буровой мастер. Высокий, седеющий, с лицом, которое солнце и ветер выдубили до цвета старого седла, к тому же русский. Как он затесался в эту интернациональную бригаду, было непонятно, но говорили, что уехал из России давно и получил гражданство где-то в Европе. Звали его Николай. Отчество здесь не было принято, да Иван его и не знал.

Они уже перебросились парой слов в самом начале. Мама у Ивана была русская, отец итальянец, и русский он знал с детства: дома на нём говорили, и родители настояли, чтобы он не забыл язык. Не раз повторяли, что это поможет ему в жизни. Так потом и оказалось.

— Ты дальше что планируешь, Вань? — спросил Николай по-русски.

Вопрос не застал Ивана врасплох, и он ответил не задумываясь:

— В буровую бригаду хочу. Возьмёте?

Николай посмотрел на него внимательно, как смотрят на инструмент перед спуском — нет ли скрытого дефекта. И сказал одно слово:

— Хорошо.

Это слово поменяло всю дальнейшую жизнь Ивана Конти.

* * *

На следующий день он начал учиться. Сначала просто смотрел: шёл спуск инструмента, и Иван стоял у края бурового пола, стараясь никому не мешать. Высоко наверху, на люльке в двадцати семи метрах над полом, работал верховой: выводил свечу из пальцев, заводил её в элеватор, отпускал. Свеча — три трубы, свинченные вместе, почти тридцать метров стали — плыла вниз, покачиваясь, и бурильщик у пульта опускал её точно в замок той, что торчала из клиньев. Двое помбуров уже ждали. Один мазал резьбу смазкой, кистью, широким движением. Второй закидывал на трубу цепь. Рывок — цепь слетает, раскручивая трубу. Потом машинные ключи: огромные, тяжёлые, с челюстями, которые обхватывают замок. Один держит, второй докручивает. Бурильщик натягивает, стрелка момента ползёт вверх. Клинья — вверх, свеча идёт вниз, клинья — на место. Следующая.

Всё выглядело слаженно до мелочей: никто не кричал, никто не объяснял, каждый знал, где ему стоять и что делать в следующую секунду. Как танец, в котором за ошибку платят пальцами.

Поначалу Ивану казалось, что всё просто, и он стоял, смотрел и запоминал, пока бурильщик, пожилой техасец с вечно недовольным лицом и седыми усами подковой, не повернулся к нему и не гаркнул:

— Ты тут в музей пришёл? Согласился помогать — иди помогай. Нехрен перила греть.

И понеслось.

Ему сунули в руки ведро со смазкой и кисть. Потом показали, как подавать оттяжку, когда свеча идёт к центру. Потом — как убирать руки, когда ключ начинает работать, и почему это важнее всего остального. Потом он таскал, подавал, отмывал, держал, отскакивал. Помбуры объясняли коротко, на ходу, иногда одним словом, иногда жестом, иногда руганью. Иван понимал всё с первого раза. Переспрашивать здесь было не принято.

К концу смены у него болела каждая мышца, в голове стоял шум установки — гул лебёдки, лязг клиньев, вой ключа. Ноги слегка тряслись от постоянного напряжения, ладони горели даже сквозь перчатки. Но он был счастлив. Так, как давно уже не бывало.

Особенно когда заметил Николая. Мастер появлялся на полу пару раз за смену, ничего не говорил, просто стоял и смотрел. Иван чувствовал на себе его взгляд, как чувствуют солнце на затылке. А под конец смены Николай подошёл к техасцу, и они заговорили вполголоса, не скрывая, что говорят о нём. Техасец кивнул в сторону Ивана, что-то буркнул, Николай усмехнулся. Иван сделал вид, что ничего не видит, и продолжил отмывать ключ.

Так прошло три дня. Иван приходил на буровую к началу смены и вкалывал вместе с бригадой до конца. Руки привыкали, тело переставало ныть. Он начал видеть, что будет через секунду, раньше, чем это случалось.

А потом всё закончилось.

Не потому, что он сделал что-то не так. Просто спуск закончился, долото дошло до забоя, и началось бурение. Свечи больше не шли одна за другой. Бурильщик сидел за пультом, смотрел на приборы, раствор шёл по кругу, долото грызло породу где-то в двух километрах под ними. Лишние руки на полу были не нужны.

Иван вернулся к своей работе: needlegun, ржавая пыль, звон в ушах, грунт, краска, следующий участок — и снова по кругу. После трёх дней на полу это было особенно невыносимо. Краска будто стала гуще, солнце злее, а слои старой краски на опорах — бесконечными.

Через неделю его так достало, что он решил: всё, подойду к Николаю сам и спрошу прямо. Про перевод, про бригаду, про то самое «хорошо».

Утром он проснулся раньше будильника, умылся, вышел на планёрку. Сменный инженер бубнил про работу на высоте. Иван оглядел людей и не нашёл знакомой седой головы.

— А где мастер? — спросил он у соседа.

— Николай? Улетел утренним вертолётом. Вахта у него кончилась.

Иван постоял, глядя на синий горизонт залива, где уже растворилась точка вертолёта. Потом пошёл за игольчатым пистолетом.

«Хорошо», — подумал он. Наверное, это было просто слово.

Глава 2

Несмотря на то, что Николай улетел, он оставил своему сменщику и бурильщику чёткие указания: Ивана припрягать при каждой возможности, особенно когда работы много.

Иван понял это в тот же день. После обеда хрипнул громкоговоритель:

— Конти, на буровую. Конти, на буровую.

Он бросил needlegun так быстро, что тот ещё пару секунд дёргался на палубе.

Следующие дни снова прошли на полу: он таскал, ставил ключи, отскакивал, мазал резьбу, учился этому сложному и опасному танцу на роторном столе. Техасец по-прежнему смотрел на него так, будто Иван был лишней деталью в хорошо собранном механизме, но больше не орал. Однажды, когда Иван сам, без подсказки, убрал руки с ключа за полсекунды до рывка, техасец буркнул что-то вроде «ну хоть так». От него это звучало почти как орден.

Так прошла первая вахта. Деньги приятно грели карман, и Иван с удовольствием их потратил: море, солнце, шумные компании, красивые девушки, музыка до утра, и ни о чём не нужно думать. Ему было двадцать с небольшим, у него впервые были свои деньги, заработанные по-настоящему, мышцами и мозолями. Он считал, что имеет право.

* * *

На следующей вахте его ждала новость.

Николай уже был на буровой, и не просто был: он добился, чтобы Ивана перевели в буровую бригаду помбуром, а отдел кадров вдобавок предложил постоянный контракт с испытательным сроком в три вахты.

Иван согласился, даже не дочитав бумаги до конца.

Через несколько дней мастер собрался на плановую проверку вышки и позвал Ивана с собой.

— Пошли. Посмотришь, где верховой живёт.

Лестница на вышку шла вверх почти вертикально, в клетке ограждения, со страховочным тросом на инерционной катушке. Двадцать семь метров. Иван думал, что после двух недель на полу он в форме, но на середине подъёма понял, что ошибался. К люльке верхового он добрался мокрым, с колотящимся сердцем и дрожью в коленях. Николай стоял рядом и дышал ровно, будто поднялся на второй этаж.

— Отдышался? Тогда смотри.

Начали с проверки: Николай шёл по вышке медленно, внимательно, трогал каждый болт, каждую шпильку, каждый хомут.