Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 30

— И что делаем?

— То, что делает вся отрасль, когда деталь кончилась, а маршрут нет. — Ярне уже писал в журнале, и почерк у него был тверже голоса. — Режем режим. Компрессору верха запрещаю. Семьдесят два процента, потолок. Разгоны только пологие, торможения только ранние, и молись, чтобы контора не заметила, что ее график мы теперь возим на инвалиде.

Про сам доклад на мостик стоит сказать отдельно, потому что он мне дорого дался, и не в момент доклада, а после. В момент все было просто: руки на байпасе, слова по форме, Юсса приняла. А после, когда разгон кончился и я сдал вахту, меня догнало. Я сидел в каюте и в первый раз за стажировку по-настоящему понимал людей, которые молчат. Доклад занял одиннадцать секунд. Последствия были такие: график сорван, круг просел, и все это по слову стажера, который сослался на «ухо». Если бы я ошибся, если бы «тук-т» оказался акустическим призраком, наводкой, чем угодно, эти одиннадцать секунд стоили бы линии денег, а мне, всего, что я тут заработал, включая то, что не меряется в кредитах. Я не ошибся. Но я теперь знал, сколько весит право открыть рот.

Я проговорил это вслух, для Мири. Она дослушала до конца:

— Для протокола. Ты ошибиться не мог, у меня было три метода и седло в реальном времени. Знаешь, почему на этом борту молчит Ярне, молчит Юсса, молчит даже Хеда, каждый о своем? Экономика молчания, Роджер. Самая развитая отрасль в этой галактике.

Контора заметила через круг.

Пологие разгоны и ранние торможения съедали по сорок минут с круга, сорок минут на уплотненном графике, это как сорок минут на финишной прямой, и в конце третьего круга, последнего по контракту, на «Пеликан» пришла депеша, которую Хеда зачитала в кают-компании вслух, потому что скрывать ее содержание не было ни возможности, ни смысла: контора выставляла линии претензию за систематическое отставание от согласованного графика, со ссылкой на пункт договора и с вычетом в четыре процента от суммы контракта.

Первым не выдержал Пруль, и вышло у него тихо:

— Четыре процента. Это же…

— Это шестьдесят кредитов с линии. — У Хеды не дрогнуло ни одно слово. — И прежде чем кто-нибудь спросит: да, это лимит внеплановых на текущий квартал, выбранный одним письмом. Премия ДТО за квартал под вопросом.

Стало тихо, и в этой тишине все не смотрели на меня так старательно, что лучше бы смотрели. Тольд забрал у Хеды планшет, прочитал претензию еще раз, сам, до последней строки, и положил на стол тем движением, каким кладут инструмент, который не подошел. Потом повернулся к Хеде:

— Ответ конторе подготовь. Отставание признаем, вычет оспариваем в части: приложи хронометраж, где их диспетчер на «Сухом» жег наши окна. Пусть юрист конторы посидит с калькулятором, ему полезно. — И, уже ко всем: — Претензию прочитали вслух, оспорим. Близко к сердцу не принимать, это ко всем.

Потому что арифметика этого вычета была прозрачная, как палубный плафон: борт начал отставать после того, как стажер услышал «тук-т» и компрессору запретили верха. Не будь того доклада, мы бы шли по графику. Еще круг, может, два. А потом седло раскрылось бы на разгоне, на верхах, под полным трюмом, и что бывает с наддувом, когда клапанная группа складывается на пике, я знал из учебника, а Ярне из жизни, и по его лицу было видно, какой из этих источников надежнее.

Тольд, по своему обыкновению, выдержал паузу:

— Вопросы.

— Не вопрос, а справка. — Ярне поднялся. Говорил он негромко и в сторону конторской депеши, как в сторону плохого прибора. — Если бы не стажер, вы бы сейчас читали не претензию, а акт технической комиссии. Комиссия обходится дороже четырех процентов. Это все.

— Это все понимают. — Тольд посмотрел на меня, коротко, без выражения, и я до сих пор не знаю, что было в этом взгляде: благодарность, сожаление или просто учет. — Контракт закрываем по факту. Дальше штатная петля. Разойтись.

Разошлись. А вечером в кают-компании, куда я пришел за чаем, разговор, шедший до меня, кончился на полуслове, и это был первый раз на этом борту, когда разговор кончился из-за меня. Пруль пересчитывал что-то в своей тетрадке, не поднимая головы. Юсса пила чай, глядя в переборку. Я взял свою кружку и ушел, и никто меня не окликнул.

На камбузе, куда я зашел вернуть кружку перед вахтой, Ботва посмотрел на меня от плиты и молча поставил передо мной миску. В миске были помидоры, три штуки, нарезанные не на семь частей, как для стола, а пополам, по-хозяйски, для своих. Я съел. Он забрал миску, вымыл и, не отходя от раковины, спиной ко мне:

— Претензия, бумага. Помидор, еда.

Это была самая длинная утешительная речь, какую я слышал в жизни, если считать по смыслу на слово. Я унес ее с собой на вахту.

После вахты, в каюте, едва закрылась дверь:

— Зафиксировала обстановку. Хочешь разбор или хочешь помолчать?

— Разбор.

— Разбор. Никто из них не считает тебя виноватым. Я слушала интонации за ужином: злости на тебя нет ни у кого, включая Пруля, у которого премия была расписана до цента. Есть другое, и оно хуже злости: неловкость. Ты сделал все правильно, и всем от этого стало дороже. Люди не умеют злиться на «правильно», у них от этого заклинивает социальные протоколы. Поэтому они молчат. Со временем пройдет. Вероятно.

— А если не пройдет?

— Тогда у меня есть запись, на которой слышно, как звучит седло, когда до отказа три минуты. — Экран в углу каюты на секунду стал ярче. — Могу дать послушать любому желающему. Желающих не будет. Твой капитан говорил тебе это еще на первой петле, помнишь? За предотвращение не аплодируют.

Я помнил. Я тогда думал, что понял. Понимание, как выясняется, тоже приходит дешевой почтой: с третьей пересадкой, когда уже забыл, что заказывал. Первую пересадку оно прошло у магнитной пробки маслонасоса, вторую у ведомости с премией, которую я всем сохранил и никому не смог об этом сказать. Теперь пришло целиком: за предотвращение не аплодируют, за предотвращение выставляют счет.

Неловкость экипажа рассосалась, как и предсказывала Мири, только не временем, а событием, и событие устроила Юсса. Через два дня после депеши, за ужином, она поставила кружку и, ни к кому не обращаясь, тоном, каким читают метеосводку:

— В шестьдесят третьем на «Стриже» у нас механик услышал то, чего не показывал ни один прибор. Доложил. Капитан сбросил тягу, опоздали на восемь часов, вычет, премии нет, механику полгода не наливали в кают-компании. — Она отхлебнула. — А через два месяца на «Ласточке», однотипной, тот же узел, только там механик попался вежливый, не стал портить людям квартал. — Еще глоток. — Экипаж шесть человек. Закрытые гробы, все шесть. Я к чему: кто у нас там считал премию? Пруль, ты считал. Посчитай заодно, почем нынче закрытый гроб, и вычти.

— Юсса. — Пруль страдальчески прижал ладонь к своей тетрадке. — Ну я же не…

— Знаю, что не. — Юсса даже не повернула к нему головы. — Все знают, что не. Вот и хватит сидеть с лицами. Стажер, передай хлеб.

Я передал хлеб. Лица кончились в тот же вечер: за столом снова разговаривали, и Пруль взял с меня галету на споре о погрузочном окне, честно, без поддавков.

Штатная петля после срочного контракта показалась отпуском, если отпуск бывает с двенадцатью позициями «перенесено» на доске: контракт добавил свою. Впрочем, уже с одиннадцатью: уплотнители из говорящей ячейки Ярне все-таки поставил, выбив у Тольда стояночное окно на «Крестовине», раз уж премия все равно под вопросом, хоть магистраль закроем, а подшипник ВК пусть ждет дока в ЗИПе: под него нужна большая разборка, на стоянке ее не выбьешь. Мы поменяли комплект вдвоем за смену: стыки семь, девять, одиннадцать и остальные, все кольца, и когда я вскрыл девятый, Ярне стоял рядом.

Кольцо девятого вышло из канавки ровно, без прикуса, со следами грамотной посадки на смазку, и след этот был свежее двенадцати лет, и мы оба это видели.

Ярне повертел кольцо в руках. Посмотрел на канавку. Провел по ней пальцем, тем самым жестом, каким читал машину всю жизнь. Потом посмотрел на меня, и пауза у него была не рабочая, а длинная, человеческая. Я стоял и ждал всего: разноса, вопроса «когда», вопроса «как узнал», того самого единственного вопроса, на который у меня не было ответа без Мири.