Догоняя прошлое (СИ) - Соболь Елена - Страница 3

— Мама, где наш отец? — вопрос Пашки обрушился на меня, как молния в безоблачном небе. Я замерла, держа в руке кусочек тоста, и распахнула глаза от неожиданности. В груди что‑то дрогнуло, будто невидимая струна натянулась до предела.

— Откуда такие вопросы с утра пораньше? — пробормотала я, изо всех сил стараясь скрыть панику. Неудачный кофе в чашке вдруг показался пустяком, мелочью, не стоящей внимания. Но Пашка, сосредоточенный и настойчивый, не отводил взгляда, словно мог прочесть мои мысли, добраться до самых потаённых уголков души.

— Ты можешь нам сказать, — добавил он. Рядом сидел его брат Лёха, и в его взгляде читались тревога и ожидание ,такое глубокое, что у меня защемило сердце.

— Мам, мы уже взрослые, и про космонавта

— это не прокатит, — со смехом сказал Пашка, хватая ещё кусочек бутерброда. Его ирония в такой щекотливой ситуации поразила меня: он так напоминал своего отца , тем же умением находить повод для улыбки даже в самой непростой ситуации, той же внутренней силой, которая не позволяла сдаваться.

— Какой космонавт? Я вам такого не говорила! — резко ответила я, отбрасывая нахлынувшие воспоминания. В памяти всплыл тот день, когда я привела детей в детский сад и, отвечая на вопросы воспитательницы, невзначай упомянула, что у нас нет папы ,зато есть мама, бабушка и крёстная, которые заменяют его. Тогда это казалось безобидной полуправдой…

Мальчики переглянулись, и тревога в их взглядах сменилась грустью — такой острой, что горечь в груди разлилась до самого горла.

— Мам, нас называют безотцовщинцами, — пробормотал Лёха.

— Что? Кто? — воскликнула я, и внутри поднялась волна злости — горячей, обжигающей. Кто посмел обидеть моих детей? Кто имел право ранить их такими словами?

— Ага, ещё и с прицепами, — усмехнулся Пашка, но в его смехе не было радости.

— С этого поподробнее, — произнесла я строгим голосом. Мне вдруг стало очень важно узнать, кто осмелился так говорить о моих мальчиках.

— Мам, мы не жаловаться пришли, а узнать про отца, — тихо сказал Лёха.

— Ваш отец… — начала я, пытаясь подобрать слова. Мысли путались, сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди. Я всегда знала, что этот момент настанет, но, как это часто бывает, оказалась к нему не готова.

— У вас есть папа… Он…

Но в этот миг раздался звонок в дверь. Вздохнув с облегчением, я поспешила открывать.

На пороге стояла наша любимая бабушка. Напряжение, сковывавшее меня, мгновенно рассеялось, словно туман под лучами солнца.

— Бабушка! — воскликнули мальчишки, бросаясь к ней с радостью. Её тёплые руки и улыбка, полная любви, осветили комнату, прогоняя тени.

— Любимые мои, как прошёл ваш отдых? Вы такие загорелые! — Она старалась вложить в слова всю свою заботу. Мальчики, забыв о недавнем разговоре, с восторгом побежали в детскую за сувенирами с поездки.

— Что случилось, дочь? На тебе лица нет, — спросила мама, внимательно заглядывая мне в глаза.

— Мальчишки спросили про отца, — шёпотом ответила я, пытаясь вернуть самообладание на своё законное место.

— Ну, это когда‑то должно было случиться. И что ты им ответила? — сказала Олеся Петровна с лёгкой усмешкой.

— Ещё ничего… — призналась я.

— Можно придумать что‑то про моряка дальнего плавания? — предложила она.

Я едва сдержала улыбку. «Моряк в этой истории просто потеряется…» — подумала я. Перед глазами возникла картина лжи, на которой держалась моя жизнь последние годы, хрупкая, как паутина, готовая разорваться от любого неосторожного движения.

— Мам, ты переобщалась с Зиной, — со смехом произнесла я.

— А ты слишком серьёзно ко всему относишься. Скажи моим внукам правду, твёрдо сказала мама, накрыв своей ладонью мою руку. Её прикосновение было тёплым и надёжным.

— История про то, как ваш отец бросил вашу мать и заставлял её избавиться от вас… Не для детских ушей, с горечью и болью пробормотала я.

В этот момент из детской выбежали братья с яркими упаковками подарков, и разговор об отце отодвинулся в тень. Я улыбнулась, присела рядом с матерью, и веселье, словно солнечный луч, воцарилось в комнате.

Солнечные лучи пробивались сквозь шторы рабочего кабинета, освещая новые документы, аккуратно разложенные на моём столе. С первыми минутами рабочего дня я ощутила волну облегчения: повседневная рутина обретала прежний вкус, возвращая меня в знакомый мир привычных забот и задач. Но вчерашний вечер всё ещё витал в памяти, как неумолимый призрак, напоминая о вопросах, на которые у меня пока не было ответов.

Вспомнив, как мы вчера весь вечер играли в настольные игры — мама, дети и я, — я поняла, что каждый из нас был в своих мыслях. Моя мама тоже переживала, хоть и пыталась скрыть это за шутками. И она ещё не знала, что я видела Костю… Но, может, и не стоит ей этого знать? Мы больше не встретимся с ним — так ведь?

Зиночка появилась с горячей чашкой кофе. Её яркий наряд и новая причёска — стильное каре — говорили о том, что у кого‑то сегодня намечается свидание. Она уселась на стул напротив, и в её глазах искрился интерес, застыл немой вопрос: «Что же всё‑таки происходит?»

— Ну, рассказывай, подруга, что у тебя случилось? — спросила Зина прямо, словно вырывая меня из глубоких размышлений. — В клубе ты была, какая‑то задумчивая и тревожная. Я не ожидала такого, когда отправляла тебя в отпуск. Надеюсь, это просто тоска по «арабскому жеребцу» с шикарным торсом?

— Зин… — Я закрыла глаза, пытаясь сдержать слёзы. Шутливая подколка о «арабском жеребце» не могла поднять мне настроение и вернуть меня к привычной жизни, к покою в душе.

— Так, подружка… — Зина обняла меня за плечи. Этот простой жест, словно ключ, открыл дверь, за которой копились страхи и тревоги. Я почувствовала, что не одна, но тяжёлые мысли всё ещё тяготили душу.

— Я встретила Костю, — тихо произнесла я, сжимая пальцы на столе.

— Костю? Твоего бывшего мужа? — Зина на мгновение замерла.

— И что? Надеюсь, он разжирел, облысел и сидит на корточках, мелочь считает?

Её попытка подколоть меня была неуклюжей, но за ней читалась искренняя забота.

— В Дубае. С семьёй. С дочерью. И нет, он всё так же красив, привлекателен и богат, — пробормотала я в ответ, уставившись в пустоту. Слова с трудом выходили из меня, будто между мной и реальностью возникла невидимая преграда.

— Он видел их, Пашку и Лёшу… Я думаю, он догадался, что это его дети. Они очень похожи, особенно когда стоят рядом, — продолжала я, и в горле застрял ком. Руки дрожали, и я поймала себя на мысли: «Боже, похоже, пора принимать „Валидол“ или что там принимают в таких случаях…»

— А они стояли рядом? И что Костик? — Зина, перебирая волосы, искала зацепки, пытаясь понять ситуацию.

— Мы убежали, — прошептала я, опустив голову и глядя на чистый лист блокнота.

— Ну, если бы он хотел найти, он бы нашёл. А что его «кашелка»? — продолжала Зина свой допрос, стараясь разрядить обстановку.

— Не знаю. Он был с дочерью. Я её не видела, — попыталась отстраниться я, но видения, чувства и воспоминания о минувшем пересекались во мне, подобно хаотично прыгающим кускам мозаики.

— Значит, у Костика есть дочь, — усмехнулась Зина, хмуря брови. — А он так хотел сына.

— Может, и есть. С мамой, наверное, гулял. А дочь — копия мужа, только худенькая и бледненькая. Очень похожа на моих сыновей, только мельче, — ответила я.

— Ну, с такой мамкой… Может, и бедное дитя на своих «листиках» держит, копия своей «мамашки‑прости‑господи» растёт, — фыркнула Зина. Но я почувствовала, как во мне встаёт протест против таких слов: ребёнок не виноват в предательстве моего бывшего мужа.

— Зин, понимаешь, он видел Пашку и Лёшу, — в отчаянии прошептала я, чувствуя, как изнутри разъедает тревога, будто кислота. — Он так на них смотрел… Как- будто они его… А если он решит их забрать? — слова вырвались наружу, тяжёлые, давящие, слишком долго томившиеся где‑то в глубине души, чтобы и дальше оставаться невысказанными.