(не) Вдова и три ее мужа (СИ) - Добринская Ева - Страница 17

Ну а что? Попкорн дает миллиардные доходы в моем бывшем мире. Сеня мне обещал сделать патенты на все, что будет касаться «воздушной кукурузы». Тем более, что не далее полугода назад Цесаревич продавил закон «О привилегиях на разные изобретения и открытия в ремёслах и художествах*».

(* Взяла название из нашей истории. В начале XIX века М. М. Сперанский по поручению императора Александра I подготовил проект манифеста «О привилегиях на разные изобретения и открытия в ремёслах и художествах», защитившего права изобретателей.)

Теперь и в хозяйствах Багратиона, владения которого были южнее потемкинских, занималась теми же нововведениями, включая частичную замену зерновой кукурузы на сахарную.

Я привыкала к Багратиону, совместное занятие делами в его хозяйствах нас сближало. Мы обсуждали, спорили, я настаивала на своих решениях.

В какой-то момент я пришла к Мите.

— Митенька, давай, Сене расскажем про мое попаданство? Я устала биться за простые вещи — он мне не верит.

— Уже Сеня? — весьма «конструктивно» отреагировал Митя на мой вопрос.

— А что? Его Светлость что ли? Ну, да! Мы с ним за ручку везде ходим, как в детском саду, а я на каждом шагу буду реверансы делать.

— Зачем за ручку? В каком детском саду? — обалдел Митя.

Объяснила про детские сады.

— А за ручку зачем?

— Мить, я привыкаю к нему, чтобы рядом с ним мороз по коже не продирал, — я зябко передернула плечами.

Митя тут же раскаялся:

— Детка, бедная моя, взвалил на тебя ношу!

— Мить, расскажем? — гнула я свое.

— Хорошо, найдем подходящий момент и расскажем.

Я прикорнула в его объятиях. Я чувствовала, что он постоянно нервничает из-за моих отлучек с князем. Ага. Чувствовала! В наши с ним дни, то ест через день, не только кровать сотрясалась, мне казалось, весь дом подрагивает: столько любовной ярости было в Мите. Я ему сочувствовала, но при этом, если честно, просто кайфовала. Он бился об меня с выражением нежности и отчаяния в глазах.

Это была не ревность. Это был страх потерять меня. Я теперь знала: что бы ни случилось, Митя — мой навсегда, ничто не отвратит его от меня. И я не откажусь от него, даже если мне придется принять Арсения. Как принять князя, я пока плохо представляла, но уже было легче, я уже не боялась потерять Митю.

А еще я, лаская пальчиками богатое хозяйство мужа, приговаривала:

— Ну, давайте, хвостатики, головастики, подарите мне сыночка.

Митя хмыкал:

— Какие хвостатики? Какие головастики?

И я ему рассказала, в красках рассказала, как сонм сперматозоидов набрасывается на розовую от смущения (или возмущения) яйцеклетку. Как они, растворяя ее оболочку, гибнут в неравной борьбе, но один — должен остаться только ОДИН, но это не точно — прорывается и оплодотворяет ее. И, опа! Вот вам будущий сыночек или дочка.

Митя смеялся, а я ему говорила:

— Старайся лучше! От тебя зависит: будет это сыночек или дочка. Запрети своим хвостатикам играть в рулетку. Пусть мальчика делают.

— Почему это от меня? — возмущался Митя.

Ага, опять и снова, ликбез. Рассказала об Икс (Х) и Игрек (Y) хромосомах: ХХ — девочка, XY — мальчик.

— У меня нет Y-хромосомы. Так что не сачкуй!

И, наконец, случилось! Да! Я была беременна!

Мы Дубровского регулярно приглашали с нами пообедать, и он поглядывал на нас одним глазком по просьбе Мити, и сразу увидел изменения в моей ауре, и сообщил нам.

— Детка, счастье мое, — тискал меня Митя со слезами на глазах.

А через две недели Дубровский сказал, что это мальчик. Тут мы с Митей от счастья плакали оба.

Самое интересное, что Багратион тоже чуть не плакал. С увлажнившимися глазами он обнимал Митю и хлопал по плечам, а потом бурно целовал мне руки и бормотал:

— Александра Николаевна, Сашенька, поздравляю, поздравляю.

Я с изумлением посмотрела на него и неверяще спросила:

— Вы, князь, радуетесь тому, что настал ваш черед попользоваться мною?

И тут же пожалела о сказанном. Багратион осекся, помолчал, а потом серьезно сказал:

— Нет, Саша, я очень рад за Митю и за вас. Могу дать магическую клятву.

Мне стало совсем неловко.

— Простите, князь, я не хотела вас обидеть. Нет, вру, хотела. Не нужно клятву. Я верю, вы искренне рады за Митю. Я, наверное, ревную Митю к вам. Простите!

На самом деле, все было еще сложнее. Еще я ревновала князя к Мите. Ведь князь радуется за Митю. И нет никого, кто радовался бы так же за меня. Ну да, князь не считается! Он же не мой друг! Гормоны — логика. Я заплакала.

И мужчины толкаясь плечами, обступили меня, стараясь утешить. Так и получилось, что оба держали меня за талию, лбом я упиралась в их соединившиеся плечи, а руками вцепилась в отвороты их камзолов. Я дышала их смешавшимися запахами. Маскулинными с разными оттенками: Митин — разогретой солнцем древесной коры и оплавленного песка и Арсения — земли после дождя и дымка Palo Santo*. И понимала, что назад дороги нет. Только вперед, и с ними обоими.

(Palo Santo — Пало санто (исп. «святое дерево») — название не самих палочек для возжиганий, а дерева. Оно растёт в Южной Америке: в Эквадоре, Перу и на полуострове Юкатан в Мексике. Аромат сочетает сладковатую древесину, освежающий цитрус и лёгкий дым, а также характерный запах мяты и сосны. Мне сын подарил такой огрызок.)

— Мить, давай расскажем?

— Ну, рассказывай! — не стал упираться муж.

Не думаю, что он не хотел изначально рассказывать Багратиону из-за его должности главы Тайной канцелярии, скорее, не хотел расставаться со своим эксклюзивным положением хранителя моей тайны.

Мы с Митей устроились на диванчике, Арсений сел напротив нас в кресло, и я рассказала еще раз о своей иномирности.

Сначала князь закаменел лицом, вероятно, решил, что я сама чокнулась и Митю ошельмовала. Потом потребовал доказательств. Я растерялась. Митя молчал, он понимал, что его уверенность в моей правде доказательством не будет.

И вдруг меня осенило.

— Арсений Петрович, помните, мы играли в рифмы? Вы тогда смеялись и говорил, что поэзия — не мое.

— Помню. У вас, Александра Николаевна, со стихосложением очевидная беда, вы чувствуете ритм слогов, но вам воображения не хватает на метафоры для подходящих рифм.

— Уверены?

— Да.

— Тогда вот. Я вам буду читать стихи, которые учила в школе, — потом подумала и решила иначе, — нет, я вам сейчас буду петь песни из фильмов о войне, которой здесь еще не было.

Мужчины подобрались при словах о войне, «которой еще не было». Про фильмы Арсений еще не понял. Митя уже знал, но промолчал. И я тихонько запела:

Шел в атаку яростный сорок первый год.

У деревни Крюково погибает взвод.

Все патроны кончились, больше нет гранат.

Их в живых осталось только семеро молодых солдат.

Их в живых осталось только семеро молодых солдат.

Лейтенант, израненный прохрипел:

«Вперед!»

У деревни Крюково погибает взвод*.

(

*поэт Сергей Островой, композитор Марк Фрадкин)

Я была в курсе, что здесь нет такого боеприпаса: ни патронов, ни гранат. И лейтенантского чина здесь тоже не было пока, а, может, никогда и не будет, ведь слово в том русском заимствовано из того французского*.

(*Слово «лейтенант» происходит от французского lieutenant, что переводится как «заместитель». В нашей реальности.)

И продолжила:

'Я шел к тебе четыре года,

Я три державы покорил…'

Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд,

И на груди его светилась

Медаль за город Будапешт*.

(*песня «Враги сожгли родную хату» — поэт Михаил Исаковский, композитор — Матвей Блантер)

И медали такой здесь не было, как и города Будапешта. Были на двух берегах Дуная, как когда-то и в моем мире три города Буда, Обуда и Пешт. Их здесь пока не объединили. А я пела еще:

Здравствуй, мама! Возвратились мы не все!