Найдены ключи - Сульчинская Ольга Владимировна - Страница 3

Потом мы признались, что сорвали яблоко с дичка.

– Они же невкусные, – сказал старик.

– Дело не в этом. Мы сорвали с вашей яблони, – сказал Сережа.

– Без спросу, – уточнила я.

– Допустим, – согласился наконец Федор Саввич, – и что?

– Наверно, вы должны наказать нас.

Он задумался. А потом сказал: «Я накажу вас так. С сегодняшнего дня всякий раз, когда вас кто-то полюбит, вы усомнитесь, правда ли это. А когда вас будут ругать и гнать, вы будете точно знать, что все происходит на самом деле».

Мы стояли перед ним, замерев, и даже не переглядывались. Он отпустил нас движением руки и вернулся к своим занятиям. А мы отправились домой.

К концу лета ребристая ручка у моего ведерка отвалилась. Осенью Сережа пошел в школу.

Десять лет я люблю Тимура Кибирова. Его книжка у меня совсем истрепалась – я читаю из нее всем друзьям и знакомым. «Пишем в книжки записные по-над бездной роковой». Или «Не стыдно ли тебе? Не страшно ли тебе?». Я, можно сказать, живу с его бессмертными строками, как северные корейцы с идеями чучхе. И десять лет я думаю – вот встречу когда-нибудь Тимура Кибирова и скажу ему, что он гений и какое это мое большое личное счастье, что все это написано – словами на бумаге. Но как-то я с ним все не встречаюсь. И вдруг.

Захожу я однажды в «Знамя». Там – самый уютный отдел поэзии в Москве. Ольга Юрьевна Ермолаева – его редактор. Обычно она очень приветлива, всех приходящих друг другу представляет. Можно посидеть, поговорить. А тут она над бумагами, вид имеет крайне занятой. И так и говорит – я ужасно сегодня занята. Ну, пошла я со своей дискеткой в машбюро, там мне все распечатали, приношу. Смотрю – сидит у нее какой-то дяденька, лицо его мне показалось смутно знакомым. Здороваюсь вежливо. Он отвечает вежливо. Ну, думаю, Ольга Юрьевна нас представит – тогда и выясним, правда знаком или показалось. Но она нет. И присесть мне не предлагает. Ладно, думаю, занят человек, не хочет разговоров общих заводить. Можно понять.

Отдаю распечатку, говорю – я тогда еще позвоню, скажу, что именно осталось от того, что «Новый мир» хотел брать. Прощаюсь, дяденька тоже говорит «до свиданья», я думаю – точно знаком, но откуда? Но не спрашивать же. Вышла я в коридор. А коридоры там длинные. Иду. Тут Ермолаева меня догоняет – вы все-таки отметьте здесь, что «Новый мир» не взял, – и показывает мне на кресло в коридоре.

Я сажусь, достаю списочек, начинаю отмечать и слышу, как она кому-то кричит: «Кибиров пришел! Хочет…» В общем, что-то там хочет, не помню уже что. И тут я понимаю, что этот смутно знакомый дяденька и есть любимый мной Тимур Кибиров. Сердце у меня упало и ноги стали ватными. Пришлось бы сесть, если б я уже не сидела. А так нормально, только руки дрожат. Понятно, что я его не узнала, в книжке-то моей фотография десятилетней давности. И вот ставлю я галочки влажной рукой и думаю.

Во-первых, я думаю о том, что надо же! Все-таки ведь я стихи его люблю, не его самого не реального мужчину из плоти и крови. (Плоть и кровь автора, для любви читателя к поэзии, вообще, надо сказать, лишнее. Потому что ведь как свое любишь. Как часть себя. А тут выясняется, что вот этот человек вроде как на эти стихи имеет какие-то права. То есть на часть меня права имеет. И куда это годится?) Короче, люблю-то я стихи, а не его. А симптомы, однако, совершенно те же. И заговорить так же страшно. И так же я думаю, что зря я платья не надела, а в старых штанах пришла. Видно, любовь есть любовь.

Во-вторых, я, конечно, думаю, сказать – не сказать. Очень хочется – ведь десять лет, можно сказать, ждала такого случая. С другой стороны, нас не представили. Самой представиться? Сказать, я, мол, такая-то и очень ваши стихи люблю? Прямо «Я Дон Гуан – и я тебя люблю»! После этого надо гибнуть.

Просто сказать: «Уважаемый Тимур, мне ваши стихи очень нравятся», – это как-то по-школьному. И сколько он таких школьных признаний уже получил? А я все-таки про себя много понимаю.

Думала я думала, чувствую, чем больше я думаю, тем хуже мне становится. Уже и язык к нёбу присыхает. Решила – ладно, пусть будет как будет. «Явлюсь импровизатором любовной песни». Ну вот, захожу я со всеми своими листками опять же к Ермолаевой. Кибиров сидит за столом над версткой, головы не поднимает. Отдала я ей распечатку с пометками, что-то там еще скрепкой скрепила, что-то сказала – он так головы и не поднял. Уткнулся носом в верстку, только лысина просвечивает. Посмотрела я на нее с грустью, сказала еще раз «до свиданья!» но он и тут от верстки не оторвался. Так я и ушла, ни слова о любви своей не сказав.

Иду по улице и плачу.

Я точно знаю, когда я умру. И как. Я умру в возрасте ста шести лет, позвонив какому-нибудь девяностолетнему красавцу и услышав в трубке молодой женский голос.

Сто шесть лет – прекрасный возраст. Мне будет легко скрывать свои чувства. Все будут думать, что мои руки-ноги-голова трясутся от старости. Никто не догадается, что меня сотрясает дрожь страсти.

И вот дрожащей рукой я наберу его номер – а там… От разочарования я выроню изо рта на совесть сработанные зубы. И поэтому промолчу, пока она повторяет:

– Алло! Алло? Алло? – И потом, подумав, скажет: – Вас не слышно. Перезвоните. – И я услышу короткие гудки.

«Боже мой! – скажу я про себя. – Я ведь знаю, что это всего лишь медсестра, которая делает ему уколы в его желтую дряблую задницу, или сиделка, которая выносит из-под него судно. Это молодой, безликий, среднестатистический голос. Даже если это внучка зашла его проведать, она не останется в его жизни надолго! Ее ждет у подъезда белозубый ковбой, он в далекие страны ее увезет».

Но, как бы я ни убеждала себя, мое сердце печально сжимается. Оно чувствует, что эта чужая, безликая женщина отнимает его у меня…