Все ангелы живут здесь (сборник) - Малкин Анатолий - Страница 33

— А это, я надеюсь, будет презентом от вас для моей коллекции. Обязуюсь не разглашать, кому принадлежала интимная часть мужского организма. Вам ведь больше не играть в высшей любовной лиге.

— Какие глупости вы несете, Док, — прошептал Сима запекшимися, словно раскатанными в тугую лепешку, губами.

— А вот и не скажите — это же надо, прямо и не знаю, как к вам теперь обращаться? Хотя имя ваше, оно что для мужчин, что для женщин одинаково ведь звучит? Все-таки вас не зря так назвали — видимо, там, — Док смешно закатил глаза, указывая на потолок, — не очень понимали, кто же вы такой на самом деле. Но продолжаю, с вашего позволения, Сима, — ведь любовь мужская является продуктом действия высших сил, так сказать, результатом первоначального оживляющего дуновения Господа. Вначале ведь был только мужчина и Господь. Понимаете, к чему я клоню?

— Вы богохульствуете, Док, — еле слышно проскрипел Сима.

— Ах, оставьте эти древние понятия, Сима! С точки зрения строгой логики все, что было произведено из ребра нашего, не может претендовать на признание божеской сущности своей любви. Она продукт других, земных сил, проистекающих только из инстинкта размножения. Называть любовью акт физического обладания самкой для продолжения рода совершенно невозможно! Так маскируется животное начало человека.

— Учтите, Док, от богохульств на языке иногда чирей вскакивает.

— Ха-ха-ха, это же надо такое выдумать! Вы весь переполнены прямо языческими страхами, Сима. А я хотя и верующий инстинктивно, но надеюсь, что Господь простит мне мою теорию.

— Ему больше нечем заняться, как прощать вас.

Крикливые, почти птичьи звуки доносились до Симы все слабее и слабее. Внутренним зрением он видел себя лежащим на быстро темнеющем воздухе. Его руки и ноги были широко раскинуты в стороны, и он уносился куда-то в непостижимой глубины черноту.

— Вы меня слышите, Сима?

Он слышал все, что творилось вокруг него — крики про шприцы и лекарства, сетования о чьей-то, не вполне подходящей крови, ощущал прикосновение чего-то жгучего к груди — и все проваливался и проваливался в пустое. А потом он потерял себя, а когда вновь возник, понял, что бредет по краю бездны.

Вскоре впереди показалась длинная очередь, которая тоже шла по самому краю, и он встал последним, вслед за поникшими спинами тех, кто, как и он, неожиданно здесь оказался. Очередь тихо двигалась по натоптанной тропинке, обходя по дороге тех, кто устал от этого движения и, усевшись над пропастью, раскачивался, закрыв глаза. Он видел, как время от времени эти сидевшие улетали в бесконечную глубину, улетали без звука, широко раскинув руки и ноги, словно птицы, исчезая в темноте, но не пугался этого, понимая, что и сам почти готов к такому полету.

Где-то на середине движения он вдруг увидел сидящих на краю мамочку со своим дружком и остановился рядом, не понимая, зачем они здесь. Мамочка ласково взглянула на него, и в голове вдруг отчетливо прозвучало:

— Рано.

И тотчас же его кто-то потащил за руку, выдергивая из очереди. А потом вспыхнул свет и возник голос Дока:

— Напугали вы нас, Сима.

Следующую неделю он, морщась и постанывая, отыскивал положение тела, чтобы болело поменьше, и отвечал на телефонные звонки Элтона, который словно с цепи сорвался и трезвонил в день по многу раз, допытываясь, где у них в доме лежит сито, или мясорубка, или стиральный порошок. Как себя чувствует Сима, как здоровье его матери и вообще, что происходит, — до этого ему, казалось, не было никакого дела.

Но последний звонок был совсем другим:

— Ты когда собираешься домой, Сима?

— Думаю, дня через три-четыре, а что вдруг тебя это заинтересовало, Элтон?

— Напрасно ты думаешь, что я не думаю о твоем здоровье, Сима!

— Неужели думаешь?

— Ну ладно тебе, Сима. Мне надо сказать тебе что-то важное. Я давно собирался. Она вернулась, Сима!

— Кто?

— Лиза.

— Ты с ума сошел?

— Нет, нет, Сима, это правда. Я тебя очень люблю, Сима, но это моя дочь, и она будет жить с нами.

— Какая дочь, Элтон, я же тебе показал все документы.

— Она мне все объяснила, и показала все фотографии, и рассказала, как ее украли в этом доме и заставляли быть другой, а потом она сумела вырваться и найти меня.

— Элтон, зачем она сбежала от нас?

— Она очень испугалась.

— Чего?

— Тебя. Она думает, что ты хочешь погубить ее, что ты ее ненавидишь и думаешь, что она отнимает меня у тебя.

— А это не так?

— Она хочет быть рядом со своим отцом.

— Вот ведь сука! Как же она тебя окрутила!

— Сима, ты бы видел ее сейчас — ей очень плохо. Машина попала в аварию, и у нее перелом позвоночника, она не встает. Прости ее, Сима.

— Я?

— Что она тебя так испугала.

— Ты что несешь, Элтон?

— Это так, Сима. Давай помиримся и будем жить вместе.

— Вместе?

— Не цепляйся к словам — ты понимаешь, что я имел в виду.

— Единственное, чего я очень хочу, чтобы — господи, прости меня! — чтобы долго было плохо, чтобы она поняла, что нельзя красть чужую жизнь.

— Симочка, ну как же ты так можешь? — И нажал «Отбой».

В маленьком и не знаменитом Симином городе поезд постоял буквально минуту и, свистнув на прощание коротко и небрежно, укатил в дыру тоннеля, за темнотой которого были места получше, манившие к себе приключениями, полным отсутствием забот и тревог и веселой праздностью.

Cима забросил на плечо объемистую сумку и двинул по затейливо кружащимся улочкам, уставленным уютными фамильными особняками с эркерами, фестончиками по карнизам, пузатыми балконами, полукруглыми бельведерами, а также новомодными, насквозь прозрачными кубами и пирамидами, блестевшими на солнце своими стальными ребрами. Вокруг было как-то по-особенному тихо, пока из распахнутых дверей местной кирхи не долетела гортанная мольба органа, а потом потянулись по домам просветленные молитвой Симины соседи. Наступил тот священный час, когда всякая добропорядочная немецкая семья должна была соединиться за обеденным столом. Сима усердно с ними раскланивался, и особенно почтительно с доктором, непримиримо сухо кивнувшим ему в ответ. И тут вдруг начали лаять обычно благовоспитанные, аккуратные и послушные немецкие собаки — они учуяли внезапный сладкий запах от роскошной докторской рыжей колли, начинившей их носы феромонами любви, и салютовали ей единодушным восторженным воплем.

Дома было пусто. Все, что было тронуто, или начато, или откинуто, так и осталось без движения, и даже пыль еще не легла, чтобы скрыть следы бегства. Вроде бы много лет было прожито здесь, и каждый уголочек дома был знаком и обжит, а вот поди ж ты, всего пара недель отсутствия, и ты уже вполне чужой. Сима, почему-то на цыпочках, осторожно поднялся по лестнице на второй этаж. В его спальню, видимо, никто не заходил, потому что розы в вазе совсем умерли без воды.

Неожиданно за стеной раздался странный тонкий хруст. В соседней спальне, как это обыкновенно бывало у Элтона, все было всклокочено, одеяло и халат валялись на полу, но не это поразило Симу.

Бедный гном Элтона! Он раскололся, разделившись на две неравные половинки, а лампочка в патроне продолжала светить. Вот и вся разгадка. Фигурка перегрелась и раскололась. И никакой мистики. Никакого старого фарфорового сердца, не выдержавшего расставания.

Сима вдруг почувствовал, как что-то начало скручиваться у него внутри, почти до остановки дыхания, и он долго стоял, упершись лбом в стену, изо всех сил пытаясь не завыть от тоски и смертельной пустоты. Оставшееся до темноты время Сима бродил по комнатам, пытаясь навести порядок, и тут же останавливался, надеясь по разбросанным вещам определить, что происходило, беспрестанно набирал номер телефона Элтона и натыкался на один и тот же механический голос, сообщавший об отсутствии возможности соединения, искал записку, не веря, что Элтон мог вот так оставить его, не объяснившись.