Все ангелы живут здесь (сборник) - Малкин Анатолий - Страница 27

— Да ну тебя, мистик хренов, — сказал Элтон и бросил трубку, закончив разговор без обычных прощаний и ласковых слов.

Жара медленным, плотным, почти видимым маревом поднималась от раскаленного асфальта к быстро чернеющему небу, нехотя уступая прохладе вечера.

В раскрытых настежь окнах лениво зашевелились легкие шторы, и свежий воздух с реки, пахнущий водой и ароматом очнувшихся от солнечного удара цветов, заполнил комнаты. Город оживал после дневного жгучего морока, украшая себя цветными огнями фонарей и заполняясь пешеходами, которые торопились надышаться вдоволь, зная, как коротки прохладные вечер и ночь.

Сима погасил свет и уселся у раскрытого окна с сигаретой, рассматривая гуляющие парочки. В последний раз курил он довольно давно, но сегодня вдруг снова потянуло. Гибель гнома хоть и выглядела беспричинной, но так странно совпала с его отъездом, что требовала серьезного обдумывания.

А потом, конечно, к Симе вновь пришли воспоминания.

Почему-то любое изменение в его жизни случалось именно в летнюю страшную жару, когда у сил небесных заканчивались запасы слез и они переставали оплакивать неразумных грешников, живущих внизу.

До парижской квартиры Элтона он добирался пешком, потому был там не скоро, к сумеркам, но сразу понял, что там совсем не до его страданий. В мансарду под крышей, в две крохотные комнаты, набилось невозможное количество кричащих, смеющихся, танцующих людей. Казалось, что не только двигаться, но и дышать там было невозможно, но, как ни странно, всем было хорошо.

Элтон, возглавлявший длинную змею танцующих ламбаду, радостно заулыбался и показал большой палец в знак того, какой Сима молодец, что пришел, а потом, выкидывая в стороны длиннющие ноги, потащил вереницу танцующих за собой. Сима вдруг почувствовал усталость. Он высмотрел свободный угол на диване и, опередив пару страстно целующихся одноглазых пиратов, нагло захватил его и мгновенно провалился в глубокий сон, переполненный странными видениями.

Сначала он видел что-то красное, из которого торчали какие-то рыжие клочья. Потом увидел возвышавшегося над собой отца, который казался ему огромной башней, увенчанной большой головой с растрепанными рыжими волосами, и в этой башне была дыра с белыми огромными зубами, из которой на Симу падали слова. Они били его по голове, требуя не плакать, а он никак не мог остановиться от ужаса, потому что был совсем один, без мамы, и скулил безостановочно. В какой-то момент его встряхнули и швырнули со всего маха, как игрушку, куда-то в угол. Было не больно, но страшно, и он вдруг заканючил, что расскажет маме про то, как отец целовался с дядей, будто он тетя.

И вдруг Сима оцепенел, потому что эти слова сами вырвались из него, а он совсем не хотел их говорить, понимая, что cейчас будет.

Перекошенный от злобы отец закричал в ответ так громко, что из Симы просто вылетел весь дух, и он только молил, чтобы мамочка его спасла.

Она, в мокром блестящем плаще, с которого на пол стекала вода, возникла в дверях словно привидение. Отец от неожиданности выпустил его из рук, и он кубарем полетел на пол и разревелся, но мамочка и бровью не повела в его сторону, будто оглохла и ослепла. Она смотрела на отца и тихим зловещим голосом спрашивала его о чем-то, а он, раскрасневшийся и растерянный, обзывал его врунишкой.

Мамочка вдруг ушла в спальню, так сильно хлопнув дверью, что со стены упали часы с кукушкой, и та начала выпрыгивать из них и громко отсчитывать время. Отец кинулся к дверям спальни и вдруг присел, потому что прямо над его головой пролетел утюг, который от удара в стену развалился на две части.

Потом папа закричал сильно, мамочка тоже сильно закричала и начала тянуть дверь к себе, чтобы закрыть ее, а папа не давал ей этого сделать и все время говорил и говорил ей какие-то слова, и мамочка вдруг позволила ему войти.

Дверь захлопнулась, и звук голосов погас, пока совсем не стих, а потом послышался скрип кровати. Он был таким пронзительным, что Симе приходилось плотно-плотно закрывать себе уши ладонями.

Потом он вдруг увидел себя в обмоченных cо страха штанишках, с задранной к горлу рубашкой — увидел откуда-то сверху, с высоты люстры, хрустальные подвески которой все еще звенели, медленно успокаиваясь…

Эти видения были такие яркие и такие отчетливо-горькие, что Сима проснулся на мокрой от слез подушке. Рядом с ним лежал Элтон.

— Ты ревел! Вспомнил что-то плохое?

— Детство. А где гости?

— Разошлись.

— Давно?

— Часов десять назад.

Элтон вскочил с кровати и безо всякого стеснения, совершенно обнаженный, зашлепал по полу на кухню.

— Ты как, утром ешь что-нибудь? Или только кофе?

Есть хотелось смертельно.

Элтон устроил все красиво — на тарелках ждала яичница, смотревшая на него желтыми удивленными глазами, пышное масло переполняло масленку, дожидаясь встречи с загорелым ломтем хлеба, кофе источал загадочные горьковатые ароматы, предощущая капельку горячего молока или глоток холодной воды, чтобы превратиться в волшебное питье, — словом, все было как в кино про настоящую домашнюю жизнь, и Сима вдруг перестал бояться.

Собственно, тут воспоминания начали тускнеть и уплывать куда-то за пределы комнаты, и Сима уснул, уронив голову на подушку.

Сима приехал в Мюнхен по двум надобностям — ему надо было все разузнать про Лизу, чтобы понять, как с ней поступать дальше, и обязательно встретиться с Доком.

Это был великий специалист.

Руки его творили чудеса с носами, подбородками, грудью, ягодицами и всем прочим, что требовалось подогнать под стандарты беспрерывно меняющейся моды. Но талант этот великий достался человеку суетному, болтливому и высокомерному — кокетничая, он называл себя простым портным, который подправляет ошибки природы. Был Док принципиальным холостяком, всякие чувства и привязанности считал глупостями для слабаков, похвалы любил безмерно, потреблял фимиам в любых количествах и считал себя кем-то вроде миссионера, несущего варварам свет истины.

Встречаясь с неофитами, он всегда так наклонял голову, чтобы были видны две заостренные шишки на небольшом, чисто выбритом черепе, и, похохатывая, уверял их, что это козьи рога растут у него, как у фавна. Говорил, что с младенчества не выносит женщин, что его выгибало дугой даже у матери на руках, а от грудного молока он синел, поэтому был выкормлен козой на ферме семиюродного дяди. Рассказывая это, он ласково щурился и заглядывал в глаза, уточняя, какое количество обаяния следует добавить для достижения результата.

К Симе он тоже подкатывал, пока не столкнулся с Элтоном, а после этого быстро записался в друзья семьи.

У него была теория, что мужчин толкают друг к другу сами женщины, потому что не могут им дать равноправные, без предательства, долгие и верные отношения, потому что у них отсутствует ясное понимание подлинной мужской натуры, ее мотивов и поступков. Он вообще считал женщин чем-то вроде пришельцев с другой планеты, которым от мужчин по-настоящему нужны только два «Д» — деньги и дети.

Впрочем, тут он обыкновенно добавлял, что те мужчины, которые гордо считают себя другими, тоже хороши — и ревнивы безмерно, и подозрительны, и обид не прощают, не говоря уже об измене. В обществе они вполне выносимы и приятны лишь поодиночке, но когда их много собирается в одном месте, то о толерантности, которую они так требуют от натуралов, можно забыть, потому что в стае они обыкновенные расисты, стремящиеся перевернуть жизнь чужих либо от них избавиться.

Путь до клиники Дока был не очень далекий — Сима пересек площадь, битком набитую беззаботно фланирующей, выпивающей за столиками летних кафе либо фотографирующейся на фоне Ратуши публикой, и углубился в узкие проулки на другой стороне, а там вдруг остановился перед освещенным окном какого-то фитнес-клуба. За стеклом десятки людей бежали по дорожкам с отрешенными, неподвижными лицами, зажатые в металлические клешни тренажеров равномерно сгибали и разгибали свои тела, совсем не отвлекаясь от упражнений на мощные торсы мужчин и соблазнительные округлости женщин. В этом подобии огромного аквариума люди скорее походили на рыб разных пород, совсем не нуждавшихся друг в друге — их идеал, их любовь, их красота были сосредоточены в них самих.