Все ангелы живут здесь (сборник) - Малкин Анатолий - Страница 25

Через пару лет американское свидетельство заменили на настоящее, голландское. Тогда и контракт подписали, и договорились все деньги держать на одном счете. Но Сима помнил о матери. Поэтому нашел в Интернете надомную работу, прирабатывал потихоньку и накопил тайком от Элтона неплохую сумму, судя по всему, вот на такой непредвиденный случай.

На машине до Мюнхена и обратно выходило за четыреста евро, но Сима не хотел ехать в поезде, опасаясь встретить знакомых. Отсчитав деньги, он дозвонился до такси и заказал машину на восемь, а потом начал собирать дорожную сумку. Вещей на несколько дней было немного, но все равно провозился долго, поэтому, когда спустился на кухню и приготовил в турке густой кофе по-турецки, привлеченный знакомым запахом, вниз спустился и отоспавшийся Элтон.

Нахально усевшись за стол, он тут же набил себе полный рот едой, поэтому и не вслушивался во вранье Симы, который, поеживаясь от страха, выдал ему легенду о болезни матери, хотя она, наглотавшись наркотиков, два года назад прыгнула с балкона десятого этажа.

Про этот полет Сима слышал с детства — она терзала его подробным рассказом, как будет лететь, как ударится о землю и как будут собирать все, что от нее останется, а она будет смотреть на это из рая и посмеиваться.

Мамочка ни секунды не сомневалась, что будет в раю, в самом его сладком месте — среди очень претерпевших и заслуживших нюрвану — именно так она произносила это слово — с глубоким носовым звуком «Ю».

Элтону про смерть мамочки Сима не рассказывал, поэтому он очень озаботился подробностями его дороги и был внимателен, как прежде — просил поскорее вернуться, велел звонить утром и вечером, донес сумку до машины, чмокнул в щеку на прощание и в дом не побежал сразу, а долго махал вслед, стоя вместе с выскочившей на крыльцо в накинутом поверх ночной рубашки Элтоновом халате Лизой. Они были красивой парой — высоченный рыжеволосый великан и тоненькая светловолосая девушка, словно радушные хозяева, провожающие своего гостя.

Движение судьбы часто не совпадает с желанием людей. Она, словно слепой червь в земле, роет одной ей ведомые ходы в человеческой жизни, и куда она хотела вывести Симу, могло подсказать только сердце, но оно вдруг обмерло от картины, исчезавшей за поворотом дороги. Дорога предстояла путаная, неустанно петляющая по баварским закоулкам, прежде чем вырваться на главный автобан, поэтому Симе на заднем сиденье оставалось только ждать и терпеть, пока он не нырнул в прошлое.

В Париже был праздник. Там, где на Елисейских Полях президенты обычно принимают военные парады на День республики, буйствовало цветастое, шумное, ни на что не похожее карнавальное шествие. Огромные грузовики, превращенные в пароходы, колесницы, замки и серали, усеянные танцующими и поющими людьми в театральных костюмах, медленно плыли среди толп полуголых, с размалеванными лицами и телами мужчин и женщин, которые дудели на всевозможных инструментах, били в литавры и барабаны, взрывали хлопушки, извергавшие тучи конфетти и радужных лент.

Про этот будущий парад в курилке Гранд-Пале говорили не переставая. Обсуждали охотно и непримиримо — может, потому, что среди охранников вовсе не было французов, и тем более парижан.

Сима не курил, и хотя чувствовал себя неуютно, но обычно сидел со всеми за компанию. Курить он, как и все мальчишки, пробовал еще в школе, но удовольствия какого-то особенного от этого занятия не ощутил, а тратить время и деньги на то, что не нравилось, было не в его характере. Обыкновенно он, устроившись поближе к двери, думал о чем-то своем, не вслушиваясь в разговоры коллег, которым мало что нравилось в окружавшей их жизни. Но сегодня все было по-другому — они превзошли себя. Съежившись под потоком скверных слов, Сима никак не мог понять причину такого ожесточения.

Ему, например, те, кто сам себя называл «другой», казались хоть и чудными, и выпендрежными, и грешниками, конечно, но не вызывали чувства опасности, презрения или ненависти. В конце концов, думал Сима, человек принадлежит прежде всего себе, а потом уже богу, близким, друзьям или государству. И любить он волен, что и кого хочет, — разве не в этом заключался смысл жизни?

Тут он вдруг понял, что его коллеги перешли на арабский, поглядывая на него с какими-то гадкими улыбками. Сима знал, что они относятся к нему как-то не так. Даже когда появилась Полин и он начал гулять с ней под руку, все равно он не чувствовал от них приязни и мужского товарищества. Может, потому, что хотя он и жил там, где они, но был другой веры, не знал их анекдотов и носил в рюкзаке толстые книжки.

Так же было и дома. Мамочка, когда напивалась, таскала его за волосы и кричала, что он совсем как девчонка, размазня, ничего мужского в нем нет. Она словно выплевывала эти слова ему в лицо, отчаянно захлебываясь визгливым смехом.

Видно, о мамочке он вспомнил тогда неспроста. Ему крикнули, что кто-то ожидает его у входа, и когда спустился по железной винтовой лестнице, увидел неестественно напомаженное ее лицо.

— Господи! Как же это? Откуда вы здесь?

— И это все, на что ты способен? Разве так принято встречать родную мать?

Как она вычислила, что он в Париже, что работает в музее, так и осталось без ответа — она просто ткнула пальцем, обтянутым ажурной кружевной перчаткой, себе в грудь и гордо покачала головой:

— Сердце матери — его разве обманешь? Оно чует родную кровь.

Одета она была, как всегда, странно — короткая атласная юбка, туфли на высоченных шпильках, ярко-желтый пиджак, а на голове пришпилена шляпа с широкими полями, словно она только что прибыла с ипподрома.

Голос у нее остался таким же пронзительным, как и прежде, и свободно перекрывал уличный шум, поэтому посетители музея, толпящиеся перед входом, с любопытством наблюдали встречу с блудным сыном.

— Какой ты застенчивый, прямо как девочка.

Мамочка резко дернула его к себе и, как Сима ни отбивался, расцеловала, измазав ярко-красной помадой. Сумасшедшие, огромные глаза были наполнены таким лихорадочным блеском, что Симу затрясло от страха. Мать ухватила его за рукав и потащила за колонны, подальше от людей.

— У тебя деньги есть? Сима, мне сейчас очень надо. Очень.

Это она прошипела ему на ухо, сжимая его локоть, словно щипцами, и он простился с полученной сегодня зарплатой.

— Конечно, мама.

Сима протянул ей почти все деньги — слава богу, двадцатка лежала в кармане брюк. Мамочка деловито пересчитала деньги, взглянула на него вопросительно, потом вздохнула с сожалением, щелкнула замком сумочки и снова заулыбалась:

— Спасибо, голубчик. Каким же красавчиком ты у меня получился. У тебя девочка есть?

— Мама, ну, пожалуйста.

— Все, все, молчу. А я тоже не одна, извини, вон мой кавалер. Ты же знаешь, они на меня как мухи летят.

Неподалеку у такси переминался с ноги на ногу высокий парень в желтых замшевых штанах до колен и в джинсовой жилетке поверх расшитой узорами рубахи. На голове у него торчала крохотная тирольская шляпа с петушиным пером.

— Это Франц. Хорош, правда? Словно вчера с гор спустился! Но мужик что надо, я тебе скажу. Все, все, молчу. Мы поживем у тебя немного? С недельку, скажем, ладно?

— Ты разве знаешь мой адрес?

— Обижаешь, детка. С Фатимой я уже обо всем договорилась. Ладно, мы пошли.

Когда такси с мамочкой растворилось в потоке машин на мосту, Сима оставил на служебном входе заявление с просьбой окончательного расчета, выскочил на набережную, запрыгнул на борт речного автобуса и долго плыл до самой конечной станции, там пересел на метро, на котором уехал в другой конец города, пока не опомнился на незнакомой улице.

В один момент он остался без работы и без дома. У Полин был отпуск, она уехала к родным, и единственным человеком, который мог бы ему помочь, оставался Элтон.

Машину резко качнуло на повороте. Водитель, обернувшись, проговорил что-то извинительное, но Сима не вслушивался — качнул головой в знак того, что все нормально, не желая отвлекаться от воспоминаний.