Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон (СИ) - Скофилд Майкл - Страница 2

— Где посыльный? — спросила я.

— Какой?

— Мальчик с моей запиской. Для господина Орсана.

— Уехал, конечно. Вы же велели немедленно.

— Давно?

— Только что. Я разминулась с ним на лестнице.

Я отпустила стол и встала. Ноги выдержали. Голова закружилась, однако это была слабость от испуга, знакомая, живая. Я могла двинуться.

Медальон висел поверх домашнего платья.

Камня в нем не было.

Осталась серебряная оправа с пустыми лапками. В чашечке, где прежде лежал теплый дымчатый камень, темнела пыль.

Я потерла ее пальцем. На коже остался серый след.

Илва проследила за моим взглядом.

— Потеряли?

Я открыла рот и не смогла ответить.

Если я скажу ей правду, она позовет лекаря. Пришлет к Валенту человека. Это было бы разумно: женщина, недавно потерявшая отца, опрокидывает чай, не знает числа и уверяет, что муж ее убил. Муж, за которого она еще даже не вышла замуж.

— Цепочка зацепилась, — сказала я. — Илва, мне нужно выехать.

— Сейчас? Через полчаса придет мастерица.

— Пусть не приходит.

— Вы хотите перенести примерку?

— Да.

Я вдруг услышала собственный голос. В нем еще оставалась привычная просьба разрешить мне изменить распорядок.

— Перенесите, пожалуйста. И принесите дорожное платье.

Илва не двинулась.

— Вы совсем белая.

— Я знаю.

— Вызвать лекаря?

— Не нужно.

Я сказала это слишком резко и увидела, как она отступила на полшага. Господи, лишь бы не причинить сейчас вреда человеку, который просто пытался мне помочь.

— Простите. Я действительно плохо себя чувствую. Но мне надо ехать. Одной.

— Тогда хотя бы выпейте воды.

От слова «выпейте» к горлу подступила тошнота.

Я посмотрела на кувшин. Прозрачное стекло, тонкая зеленая линия возле горлышка. В этом году кувшин еще стоял в моей комнате. Позже Валент подарил набор серебряных сосудов и велел убрать старые вещи.

Я сама налила воду.

Илва смотрела, как я подношу стакан к губам.

Первый глоток пришлось заставить себя сделать. Второй оказался легче.

Вода была чуть теплая, с привычным привкусом нашего колодца.

Я поставила стакан.

— Платье, — повторила я. — Пожалуйста.

Она ушла за ним.

Я выдвинула верхний ящик. В маленьком кошельке лежали два золотых и несколько серебряных монет. Я ссыпала все в дорожную сумку. Туда же положила серьги, которые снимала на ночь, носовой платок и небольшой переплетный нож.

Руки двигались быстро и плохо. Я никак не могла попасть ножом в чехол. На третьей попытке остановилась, положила оба предмета на стол и заставила себя сделать один нормальный вдох.

Пятьдесят минут.

Может быть, следовало догнать посыльного. Он ехал в контору Валента, до нее было недалеко. Но мальчик мог уже вручить записку, а люди Мартена — получить распоряжения. Мне пришлось бы объяснять, что изменилось за несколько минут. Лгать человеку, который умел слушать меня лучше всех, и надеяться, что он поверит.

Я снова увидела чашку в его руке.

Нет. Я поеду к Астену.

Из соседней комнаты донесся стук выдвинутого сундука. Илва выбирала платье.

Я успела добраться до зеркала.

На меня смотрела женщина, которой было тридцать четыре. Не юная девушка из чужого сна. Я помнила это лицо: упрямую складку возле губ, тонкие следы недавних бессонных ночей, волосы, с которыми давно не могла управиться.

Я коснулась щеки. Мне не вернули беззаботность. Со мной остались шесть лет, каждая уступка, каждый раз, когда я убеждала себя не придавать значения неприятному разговору. Но тело под ладонью жило.

И где-то в двадцати минутах дороги жил Рейнар Астен.

Илва принесла серое платье. Помогла застегнуть крючки, пока я пыталась собрать волосы.

— Давайте я, — сказала она.

Я отдала ей гребень.

Она закрепила косу на затылке, поправила выбившуюся прядь и задержала руку у моей головы.

— Если господин Орсан спросит…

— Скажите, что я уехала по собственному делу.

— Он будет волноваться.

— Я понимаю.

— Ему отправить записку?

Я повернулась к ней всем телом.

— Нет.

Илва убрала руку.

— Никаких записок, — сказала я уже тише. — И не посылайте за мной. Это очень важно.

Она изучала мое лицо. Я видела, как борются в ней привычка доложить старшему и многолетнее знание человека, которого она одевала сейчас так же, как когда-то одевала мою мать перед выездом.

— Хорошо, — ответила Илва.

Я схватила ее за обе руки и сжала.

— Спасибо.

Она удивилась.

Прежде я благодарила ее часто. За принесенный поднос, за выглаженную ленту. Так — никогда.

Я вышла из комнаты, пока не начала рассказывать ей все.

На лестнице пахло воском. Сквозь высокое окно падал косой свет, в нем плавали пылинки. Здесь, на четвертой ступени снизу, через два года лопнула деревянная накладка. Я помнила, как ждала мастера, а Валент говорил, что сперва нужно заняться крышей склада.

Сейчас ступень была целой.

Я прошла по ней и открыла дверь во двор.

У конюшни Ян чистил седло. Увидев меня, он вскочил так поспешно, что уронил щетку в ведро.

— Руту, — сказала я. — Сейчас.

Он посмотрел на мое платье и сумку.

— Вам подам экипаж.

— Лошадь, Ян.

— Господин Орсан просил, чтобы после…

Он не закончил.

После похорон. После того как я однажды не удержалась в седле, спешиваясь, и подвернула ногу. Валент распорядился, чтобы мне больше не позволяли выезжать одной. Тогда я даже не рассердилась: нога болела, мир сузился до похоронных букетов и бумаг, которые следовало подписать.

Рута высунула голову из стойла. На темной морде белела узкая отметина. Через несколько месяцев эту лошадь продали, объяснив, что она слишком резвая.

Я шагнула к ней, и кобыла ткнулась мне в плечо.

От знакомого теплого запаха на глаза навернулись слезы.

— Сколько раз я падала с нее до прошлого месяца? — спросила я.

Ян замялся.

— Ни разу, госпожа.

— У тебя есть причины считать, что я не могу ехать?

— Нет, но приказ…

— Лошадь принадлежит мне. За мою ногу отвечаю тоже я. Седлай.

Мне хотелось добавить, что Валент не имеет права отдавать здесь распоряжения. Хозяйственными делами теперь распоряжался он: я подписала доверенность, и слуги привыкли подчиняться. Подписала сама, тем же уверенным почерком, которым подтвердила отцовский почерк на подложных листах.

До этой бумаги я еще доберусь.

Сейчас передо мной был молодой конюх, которому грозил выговор, и делать его участником моего внезапного прозрения было несправедливо.

— Если тебя будут спрашивать, скажешь, что я приказала. Запиши это, если нужно.

Ян заметно успокоился.

— Успеете подождать несколько минут?

— Успею.

Он работал быстро. Я держала Руту за недоуздок и смотрела на двор. На мокрой после уборки брусчатке лежала соломинка. Из кухонной двери вышла служанка с пустой корзиной. За воротами торговец что-то кричал о свежей зелени.

Жизнь, которую я уже прожила, не знала, что я вернулась.

Я полезла в сумку за перчатками и не нашла их.

— В седельной сумке есть старые, — сказал Ян.

Он помнил лучше меня.

Я достала мягкую коричневую кожу. Один палец был заштопан светлой ниткой. Я сама чинила его вечером, когда мама еще могла спускаться в сад. Она смеялась, что дочь переплетчицы способна спасти что угодно, кроме своих перчаток: эти выглядели все хуже с каждой починкой.

Я натянула их.

Ян помог подтянуть подпругу. Когда я села, колено отозвалось неприятным натяжением, но острой боли не было. Рута переступила ногами, проверяя непривычный вес.

— Куда скажете подать экипаж, если устанете? — спросил Ян.

— Никуда. Я вернусь, когда смогу.

Сказав это, я поняла, что не знаю, вернусь ли вообще.

Ян открыл ворота.

За ними стоял человек из конторы Валента. Я узнала его по зеленой папке, которую он прижимал к боку. В первый год брака он приносил счета, позднее сменил должность и перестал приходить лично.