Бизнес-леди замка Лавенбри - Соколова Надежда - Страница 3

Я почувствовала, как что-то сжалось внутри. Герцог Нортон горт Партосан. Большой, шумный, самоуверенный. Который приезжал сватать сыновей. Который говорил о породнении. Который был — как скала. И теперь — болеет. Не поправился.

— Насколько серьёзно? — спросила я.

— Очень серьёзно, — сказал Эдвард. — Он слаб. Не встаёт с постели. Лекарь говорит, что это может быть надолго. Может быть, навсегда. Мы не знаем. Ричард и я — мы делаем всё, что можем. Управляем имением. Ведём дела. Но отец… — он снова замолчал. — Он не поправляется.

Я смотрела на него. На мужчину, который говорил спокойно, ровно — но в глазах было что-то, чего я не видела раньше. Не страх. Не отчаяние. Что-то глубже. Усталость. И боль. Он держал это в себе. Весь вечер. Всю зиму. Может быть, дольше.

— Поэтому вы не приехали весной, — сказала я. — Я ждала. Вы не приехали.

Он кивнул.

— Не мог. Не хотел оставлять отца. Он слаб. Каждое утро я не знаю, проснётся ли он. И каждый вечер — не знаю, доживёт ли до утра. Я не мог уехать. Простите.

— Не за что прощать, — сказала я. — Вы были нужны там.

Он чуть улыбнулся — уголками губ, горько.

— Вы всегда говорите правильные вещи. Это… это одна из причин, почему я к вам приехал. Не только потому, что обещал. Потому что вы — единственная, с кем я могу говорить об этом. Не как с герцогом. Не как с сыном. Просто — как с человеком.

Я молчала. Портьера чуть колыхалась. Музыка где-то играла. Люди танцевали. А мы стояли в темноте, у колонны, и говорили о том, о чём не говорят на балах. О болезни. О страхе. О том, что отец может умереть.

— Эдвард, — сказала я. — Если вам нужно — приезжайте. В замок. В любое время. Не весной — сейчас. Если сможете. Мы найдём вам комнату. Вы отдохнёте. Хотя бы на день. На два.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Спасибо. Я запомню. Может быть — приеду. Когда смогу. Когда отец будет… — он не договорил.

Я кивнула. Мы стояли ещё минуту. Потом он отпустил мою руку — медленно, как будто не хотел. Отступил на шаг.

— Мне пора, — сказал он. — Ричард ждёт. Мы уедем скоро. Отец один. Нельзя долго.

— Понимаю, — сказала я.

Он отодвинул портьеру. Свет из зала упал на его лицо. Я увидела, как он устал. Как бледен. Как держится из последних сил. Он кивнул мне — коротко — и ушёл. Портьера закрылась. Я осталась стоять. В темноте. У колонны. С мыслью, которая не уходила. «Он болеет. Герцог болеет. И Эдвард держится. Один. За всех».

Я вышла из-за портьеры через минуту. Нашла Марту, Лизбет и Иоланту. Они стояли у стола с вином — разговаривали с сёстрами Вайс. Увидев меня, Марта чуть подняла бровь. Но ничего не сказала. Я тоже ничего не сказала. Просто взяла бокал. Сделала глоток. Вино было хорошее. Музыка играла. Бал продолжался. Но что-то во мне изменилось. Что-то, что я не могла назвать. Может быть, понимание. Может быть, сочувствие. Может быть, что-то ещё. Что-то, что я чувствовала к нему. К Эдварду. Который держался. Который не жаловался. Который пришёл на бал ради меня. И сказал правду.

Бал закончился поздно — почти в два часа ночи. Музыканты играли последний танец, гости постепенно расходились, и зал пустел. Я видела, как графиня Лора вышла через главный вход — одна, без Ричарда. Он проводил её до кареты, что-то сказал на прощание, и она улыбнулась — тепло, но сдержанно. Потом он вернулся в зал, нашёл Эдварда, и они вместе вышли через боковую дверь — не прощаясь ни с кем. Спешили к отцу.

Я нашла Марту, Лизбет и Иоланту у выхода. Они стояли усталые, но довольные. Марта держала список заказов — длинный, в несколько столбцов. Лизбет — сумку с образцами. Иоланта — папку с набросками. Они работали весь вечер.

— Идёмте, — сказала я. — Пора.

Магистр Ортега ждал нас в боковом зале — он пришёл к концу бала, чтобы открыть портал. Он чертил знаки на полу, что-то шептал, и серебристый овал вспыхнул — ровный, яркий, ждущий. Я шагнула первой. За мной — Марта, Лизбет и Иоланта. Мы держались за руки. И мир снова исчез, чтобы появиться заново.

Мы вышли в холле замка. Тихо. Темно. Только свечи в канделябрах горят — кто-то оставил для нас. Я стояла несколько секунд, привыкая к тишине. После бала — после музыки, голосов, смеха — здесь было почти оглушительно тихо. Но это была хорошая тишина. Домашняя. Своя.

Эста уже шла навстречу — заспанная, но улыбающаяся. Она ждала. Не спала.

— Госпожа, — сказала она. — Как всё прошло?

— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо. Заказов много. Двадцать три. Может, больше. Утром посчитаем.

Она кивнула.

Я поднялась в свою комнату. Медленно — устала. Сняла платье, умылась, надела ночную рубашку. Легла в постель. Одеяло было прохладным, подушка — мягкой. Я лежала на спине и смотрела в потолок. Свеча горела на столике — тускло, тепло. Я не гасила её. Не хотела темноты.

Я повернулась на бок. Свеча догорала. За окном было тихо. Где-то в замке ещё работали — я слышала шаги, голоса, скрип. Но это было далеко. А здесь — только я. И мои мысли. И тепло одеяла. И что-то, что я не могла назвать. Что-то, что было похоже на надежду. На ожидание. На что-то, что я давно не чувствовала. Я закрыла глаза. Сон пришёл быстро — тихий, без сновидений.

Глава 3

Прошло две недели. Весна вступила в свои права — снег сошёл окончательно, дороги подсохли, и во дворе замка уже зеленела первая трава. Дни стали длиннее, солнце пригревало, и в мастерских открывали окна, чтобы впустить свежий воздух. Пахло землёй, первой зеленью, чем-то новым. Всем было не до отдыха — работа кипела.

Заказы с бала — двадцать три, а может, и больше — мы разбирали постепенно. Марта с девушками шила платья: для графини Лоры — светлое, с вышивкой; для найры Фогель — весеннее, с кружевом; для сестёр Вайс — два простых, но красивых; для жены судьи, для купчих, для помещиц. Швейная работала с утра до ночи — иглы стучали, утюги шипели, ткани разлетались по столам. Марта похудела, но глаза горели. Она справлялась.

Лизбет с переписчицами делала книги: молитвенник для одной дамы, сборник сказаний для графини, историю для жены судьи. Скрипторий на третьем этаже нового дома не закрывался — свечи горели до полуночи, перья скрипели, чернила сохли на страницах. Лизбет проверяла каждую строчку, каждую буквицу. Она не позволяла себе ошибок.

Иоланта с художницами писала портреты и картины: для графини Лоры — весенний пейзаж, для найры Фогель — портрет дочери, для бургомистра — вид ратуши, для купчих — натюрморты и миниатюры. Художественная мастерская пахла красками и скипидаром. Иоланта стояла у мольберта с утра до вечера. Она не жаловалась.

Скорняки — Бран и Торн — делали сумки, перчатки, кошели. Карл чинил инструменты. Тим натирал кожу воском.

Ткачихи во флигеле ткали лён и шерсть. Дети — те, что приехали из деревень, — помогали кто где мог.

А Роза — Роза закончила посуду для императрицы. Большую партию: тарелки, чашки, кувшины, подносы. Всё — с новыми узорами. Хохлома, гжель, палех, жостово. Она работала месяц — с ученицами, с девочками, с Мара, Линой и Адой. И теперь всё было готово. Джек упаковал посуду в ящики — бережно, с соломой, с войлоком. Магистр Ортега открыл портал. И посуда ушла во дворец. К императрице. Я стояла и смотрела, как ящики исчезают в серебристом овале. Один за другим. Потом портал погас. Всё. Ушло. Роза стояла рядом — усталая, но счастливая.

Я ходила по мастерским и смотрела. Всё двигалось. Всё шло своим чередом. И я — я тоже работала. Принимала письма, отвечала на заказы, проверяла счета, говорила с Джеком и Эстой. Дел было много. Но в голове — где-то на задворках, в тихом уголке — жил Эдвард. Я думала о нём. Не постоянно — урывками. Утром, когда просыпалась. Днём, когда видела что-то, что напоминало о нём. Вечером, когда садилась с чашкой чая у окна. Я думала о его руках. О его голосе. О том, как он сказал: «Виктория». О том, как он держал мою руку за портьерой. О том, как рассказал об отце. О болезни. О страхе. Я думала о том, приедет ли он. Когда. Сможет ли. И что я скажу, когда увижу его. Я не знала. Но я ждала. Тихо. Без спешки. Как он и просил.