Святая покровительница лжецов - Пэтчетт Энн - Страница 3

Я переписывала ее два десятка раз, но все равно вышло плохо. Я не очень-то умею писать. Записка получилась холодной и формальной, если учесть, что мы женаты почти три года, а Томас, как ни крути, хороший человек. Но я подумала, что, добавь я чуточку теплоты, это подтолкнет его к моим поискам, а поскольку найти меня он все равно не сможет, что у него будет за жизнь? Начнет разъезжать по пустыне, показывать на автозаправках мое фото, клеить на телефонные столбы листовки с указанием моего роста, веса и места, где меня видели в последний раз. Труднее всего было решить, что написать в конце, потому что «С любовью!» было бы неправдой, а что-нибудь более нейтральное (например, «С искренними пожеланиями» или «Всего хорошего!») – это хуже, чем ничего. Поэтому я не написала ничего, только имя.

Как я уже говорила, врать я начала с умолчания, а это значит, что в записке была правда, но не вся – существовала еще одна, более важная и не упомянутая мною правда, которую я увезла с собой из Марина-дель-Рей. Я была беременна. Зачаток ребенка, моего и его ребенка, спал между моими бедрами – четвертушка живого существа, расположившегося ниже руля синего «Доджа Дарта». Вероятно, можно отследить мое вранье и дальше, вплоть до более мутной истории с самообманом. Три месяца я обманывала себя, убеждая, что задержка имеет другую причину и скоро все будет как прежде, что тело просто забыло, как оно должно себя вести, но обязательно вспомнит. Я лгала себе и насчет желания выйти замуж. Но эту ложь я себе простила.

Все как раз и упиралось в вопрос прощения. Просить прощения я не могла, а значит, нечего было рассчитывать, что меня простят. Какой смысл признаваться в совершенном грехе, если не испытываешь угрызений совести? Помилуй меня, Боже, ибо я согрешила. Я солгала своему мужу, скрыла, что у него будет ребенок, и солгу снова, не поперхнусь. Помилуй меня, и я продолжу лгать, пока буду топтать эту землю. И прости мне, Боже, что меня не грызет раскаяние.

В девятнадцать лет я трижды ездила в Тихуану, пила мескаль с бывшими одноклассниками, делала ставки, когда они играли в дартс, и позволяла целовать себя, но больше ничего. Я берегла себя для того, кто станет моим единственным. Так я считала в девятнадцать лет. Там был один парень, который все время искал меня, как будто я потерялась. Я с десяток раз побывала в Лос-Анджелесе и дальше, в городках вверх по побережью. Их названия – Малибу, Зум, Вентура – такие красивые, даже не верится, что они находятся прямо здесь. Во время этих поездок я в основном созерцала волны и позволяла парню, который меня туда возил, обнимать меня за талию и как будто случайно хватать губами кончики моих волос. Мне это было до лампочки. Все парни были мне до лампочки. Ни один не вызывал интереса. Мне хотелось купаться даже в конце ноября, даже когда холодные волны поднимались высоко, норовя разрезать меня пополам. Я долго плавала большими гребками, пока парень, дрожа в разгар дня от холода, поскорее выскакивал на берег и лихорадочно искал рубашку. Он повторял попытку, заходил в воду по щиколотку, по колено, но океан выталкивал его назад так же быстро, как втягивал меня. В обычные дни, когда океан не такой бурный, что в него невозможно вступить, он становится гладким, едва преодолеешь первую полосу волн. Люди боятся плавать в океане, потому что стараются перепрыгнуть через эти волны, но вода сбивает их с ног, кидает на дно и катает по песку, словно обломок ракушки. Нужно пробраться сквозь первые волны, поднырнуть под них в тот момент, когда они вырастают перед тобой, запомнить направление, закрыть глаза и грести изо всех сил. Когда с этим справишься, понимаешь, что лучшего места для плавания не найти, потому что это океан, а он вечен. Ты не видишь никого из тех, кого не желаешь видеть. Если посмотреть вдаль, забыв о пляже, легко представить, что, кроме тебя, никого во всем мире больше не существует. Разве что парочка чаек.

Я ни разу не обернулась, чтобы помахать тому парню. Что вода очень холодная, я ощущала, но его взглядов на себе не чувствовала. Я знала, как выглядят с берега мои руки, знала, что, когда я снова поднырну под волну и надолго задержусь под водой, у него застрянет в горле ком. Я плавала, пока не устану, а уставала я не скоро. К тому моменту, как я выходила из Тихого океана, я проникалась уверенностью, что он это запомнит, как запомню и я – свое плавание, а не парня.

Я молилась Богу в церкви. Каждое утро перед школой и каждое утро перед работой, хотя ни одной церкви по пути не было. Я подходила к кандилу для свечей и опускалась перед ним на колени. Пламя внутри красных стеклянных стаканчиков начинало дрожать, когда мои локти давили на ограждение. Я молилась за душу своего отца, которого, как я утверждала, помнила, но на самом деле не помнила и чье молодое и красивое лицо смотрело на меня со свадебной фотографии родителей. Я молилась за то, чтобы хорошо сдать экзамен, к которому не подготовилась, и чтобы получить колечко с рубином, увиденное в витрине магазина «Кантрелл'з Джуэлри». Я могла молиться за то, чтобы у меня появились туфли на высоком каблуке, за своих подруг, за то, чтобы мне разрешали поступать так, как я хочу. Могла прочесть молитву за то, чтобы меня заметили, чтобы я была красивой и в меня влюблялись. Но больше всего я молила о знаке, на который могла по справедливости претендовать. Каждая свечка, которую я зажигала, каждая длинная деревянная спичка, за которую я бросала в ящик монетку и которой чиркала по его стенке, высекая крохотный огонек, освещавший кусочек церкви, имели целью напомнить Богу, что я здесь и я жду. Я знала, что знак может обнаружиться в любой момент и этот момент, скорее всего, наступит не скоро, но полагала, что, если буду постоянно мозолить глаза Богу, он, возможно, вспомнит обо мне раньше, а не позже. Я не просила многого, лишь то, что мне причиталось, – просто подать знак. Я ведь имела на это право, раз уж веровала и готова была его уловить.

Иногда я молилась за священников и за то, чтобы я сумела в некотором роде превзойти их, поразить силой веры, освященной Господом. Отец О'Доннелл сказал, что Господь призывает нас к нашему предназначению посредством некоего скрытого послания, голосом, слышным каждому из нас. Надо лишь открыть свое сердце и навострить уши, и тогда мы узнаем, что должны делать. Кем стать – монахиней или женой? Варианты маячили передо мной, похожие на гигантские врата, и я ждала, стараясь расслышать слово Божье. Но в середине шестидесятых Бог в Сан-Диего хранил молчание. Если у него и было мнение по поводу моего пути, он держал его при себе. Или он мог выразить его, когда я была в душе и что-то напевала, упуская главный момент своей жизни. Я чувствовала себя заблудившейся в пустыне девой, которая так долго и настойчиво ищет воду, что готова пить блики света на песке. То, что я в конце концов признала долгожданным знаком, явилось в облике Томаса Клинтона. Отец О'Доннелл говорил, что Господь может явиться нам во множестве обличий и не следует пренебрегать ни одним из них. Мне было девятнадцать лет, и я работала секретаршей на кондитерской фабрике «Симмз» на Пасифик-авеню. Я принесла обед из дома и ела его на пляже. Томас учился в колледже, посещал нашу церковь и спросил, можно ли пригласить меня в субботу на ужин.

– В какую субботу? – поинтересовалась я.

Мама обрадовалась, потому что Томас не заворачивал в обертки шоколадки и не водил грузовик. Я согласилась, потому что видела, каких трудов ему стоило меня пригласить. Интересно, сколько понадобилось воскресений, чтобы он, когда я проходила мимо, осмелился поднять на меня глаза? Сколько раз слова застревали у него в горле? Сколько раз он начинал поднимать руку, чтобы коснуться рукава моего платья, но не успевал ее поднять, потому что я уже прошла, и ему приходилось ждать еще неделю. Вы, возможно, решите, что это звучит самонадеянно и что тогда на пляже он впервые обратил на меня внимание и предложил встретиться. Но любая девушка, если она честна с собой, чувствует такие вещи. Ну так вот, я сказала Томасу Клинтону «да», а потом убедила себя, что сказала «да» Господу, и только позже сообразила, что «да» я сказала только Томасу Клинтону.