Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 50

— Обязательно, — пообещал я. — А теперь я могу идти, меня в Главполитуправление вызвали.

— Как это — идти? — возмутилась коричневая тетка. — Я еще не закончила, и если вы проигнорируете мои замечания, то я буду вынуждена жаловаться на вас дальше!

Я встал, в упор посмотрел на неё и четко, твердо сказал:

— Уважаемая, идет война. И заниматься этим вот всем у меня нет времени,.

Вышел из-за стола и покинул кабинет в абсолютной тишине. Пока поднимался по лестнице в приёмную Корзунова, вспоминал таких вот «Капитолин», для которых не существовало понятия «здравый смысл» и «личные границы». Их и в советское время, и после было достаточно. После перестройки появилось выражение: «Активная образованная дура», но и до развала Союза на любом партсобрании находилась такая вот «Капитолина».

Когда вошел в кабинет Корзунова, то, вместо приветствия, выпалил:

— Виктор Иванович, отправляйте нас на фронт! Сколько можно сидеть в Москве?

— Присаживайся, — Корзунов показал на стул справа от стола. — И здравствуй, Николай. Именно за этим тебя и позвал. Вот бумаги, распишись, сегодня получи паёк на неделю. Если чего-то не хватит, добавишь на месте. Очень ждут вашу агитбригаду в четвертой ударной армии. Только осторожнее там, четвертая армия передаётся в подчинение Волховскому фронту, а там жарко. Велиж, конечно, взяли, но ситуация остаётся сложной.

Он встал, протянул мне руку и пожелал:

— Ни пуха, ни пера!

— К черту, товарищ Корзунов, — ответил ему.

Вышел на улицу почти счастливым: наконец-то можно оставить здесь всех этих коричневых теток и алчных Нагибинских мамаш, и заняться настоящим делом!

Остановился на ступенях, снял очки, протер стекла. Хотел уже снова надеть, как услышал:

— Правильно, юноша, за оптикой следить надо.

Оглянулся — позади меня стоял тот самый дед из комиссии. Он тоже протирал носовым платком стёкла пенсне — старомодного, даже старорежимного. Уже давно такие не носят, и я вдруг понял, почему именно такой выбор: пожилой человек (кто бы говорил про пожилых?) был неуловимо похож на Максима Горького. Такие же пышные усы, густая пышная шевелюра над широким лбом, такая же кряжистость в фигуре. Он один из всей комиссии имел живой вид, бодрый взгляд с ироничной искоркой и, кажется, здравый смысл тоже.

— Позвольте представиться, — он церемонно склонил голову, — Емельян Ярославский. Для вас Емельян Михайлович. Рад с вами познакомиться лично, до этого, не буду скрывать, много слышал о вас. Вас тоже много слышал — по радио. Признаюсь, представлял вас более взрослым, — он хохотнул. — внешность, всё-таки, очень обманчива. Что хочу сказать? А хочу я сказать вот что: если Капочка будет предъявлять претензии, звоните мне напрямую, вот телефон, — и он протянул мне листок бумаги, на котором были записаны буквы и цифры. — Я с Капой поговорил, но ей что в лоб, что по лбу, очень уж она быстро развивает активность и потом не может погасить инерцию. Очень уж зашоренная женщина. Приятно было познакомиться! — и он быстро спустился с крыльца.

— Взаимно! — крикнул ему вслед.

Емельян Ярославский не оглянулся, только поднял руку в знак того, что услышал. Он подошел к чёрной «Эмке», подождал, пока водитель откроет перед ним дверцу и уселся на заднее сиденье. Автомобиль сорвался с места, оставив за собой пыльный след.

Кто такой Ярославский, я так и не смог вспомнить, хотя всю обратную дорогу пытался это сделать. Едва дождался, пока вернется Иосиф Самуилович. Он передал Петькины обновки Зинаиде Ованесовне и попросил:

— Зиночка, радость моя, погладь нашему мальчику рубашку и брюки. Он сегодня будет блистать, и таки не помешает, если еще и сверкать, — и тут же обернулся к Петьке:

— А ты в душ, и чтобы вымылся до скрипа кожи!

Сам прошел к своей кровати и буквально рухнул на неё.

— Где вы так устали? — посочувствовал ему.

— Ой-вэй, Коля, а ты думаешь, так легко одеть по размеру мальчика, чьи руки выросли на один размер, а плечи отстают от рук да два размера? Либо в печах широко, либо рукава коротки, — он вздохнул, сел на кровати, воздел руки вверх и трагическим голосом добавил:

— Таки я еще молчу, как покупали брюки. Те же сложности, что и с рубахой. Но у меня нет сложностей с костюмерами, чему я таки очень рад! Подогнали всё по размеру, и совсем за небольшую плату.

— Небольшая плата — это когда ты мне, а я тебе? — по доброму подколол его.

— Таки да, — совершенно серьезно ответил Иосиф Самуилович, — самая щедрая и справедливая плата. А это что? — он заметил у меня на тумбочке бумажку с номером и быстро схватил её. — Откуда у тебя номер самого Минея Изрилевича⁈ — и уставился на меня круглыми глазами.

— В зоопарке меж зверей крокодил — и тот еврей, — усмехнулся я. — Так понимаю, вы сейчас говорите об Емельяне Ярославском?

— Ой-вэй, Емельян, как же! Хорошо, еще его Минеем зовут, был бы Давидом, наверное в Добрыню переназвался. Губельман Миней Израилевич, он же Емельян Михайлович ярославский, он же главный безбожник Советского Союза, он же непременный член Совета по военно-политической пропаганде. Ой, да перечислять его заслуги, регалии и должности можно долго, но главное — он же еще и личный друг товарища Сталина. И таки что имею сказать, — Иосиф Самуилович понизил голос, — его даже называют личным псом Сталина и рисуют карикатуры. Но это строго между нами, — и он прижал к губам палец, — это, безусловно, происки недоброжелателей.

Я взял у него из рук бумажку с номером телефона, подумав, что надо выучить. Мало ли что могло стать с клочком бумаги в военное время?

— А откуда у тебя эти, могу не ошибиться, написанные лично его рукой, цифры? — спохватился Иосиф Самуилович.

— Он сегодня вручил, сказал обращаться напрямую лично к нему, — ответил я. — Очень за меня заступился перед комиссией из Главреперткома.

— Таки что я имею сказать: ты очень везучий мальчик, Коля, — Иосиф Самуилович посмотрел на меня с прищуром, будто пытался найти в моём лице что-то, чего раньше не замечал. — Тобой можно буквально подтвердить поговорку: «Судьба играет человеком, а человек играет на трубе», и пусть в твоём случае это аккордеон и скрипка, но вот люди, с которыми тебя сводит судьба, очень и очень… скажем так… непростые. И это странно.

— Жизнь покажет, что, с кем и зачем, — отмахнулся от его слов, хотя, признаюсь, возможность позвонить личному другу Сталина может очень пригодиться.

— И в чём, — Иосиф Самуилович встал, снял с гвоздя вешалку, на которой под чехлом висел мой «дипломатский» костюм и подал мне. — По одежки встречают, а встречать нас сегодня будут очень важные люди.

— Иосиф Самуилович, вы хоть намекните, что вы задумали? — воскликнул я. — Уже сгораю от любопытства.

— Любопытство сгубило кошку, — с тем же загадочным видом ответил настройщик.

На коленях у Вовы мурлыкнула кошка.

— Пушок, маленький мой, — громыхнул на всю комнату Вова, — кушать захотел?

— А мы будем обедать? — тут же спросил Петька.

Он только вошел в комнату и слышал Вовины слова. Хотя, Вовин голос слышали, наверное, и в коридоре, и на кухне, и, пожалуй, на лестнице. Как все глухие люди, он совершенно не понимал, громко он говорит или нет.

— Кушать мы не будем, Петя. Нам предстоит обед в гостях и будет таки невежливо, если такой молодой человек не покажет хорошего аппетита, — ответил ему дядя Ёся и повел к Зинаиде Ованесовне за ширму — одевать.

Я тоже переоделся, посмотрел на себя в зеркало, выдернул длинную волосинку с подбородка. А ведь, пожалуй, уже надо начинать бриться.

Хотел сразу, но не успел — за нами приехала машина. Дежурный прибежал и сообщил:

— Там такой шикарный автомобиль за вами приехал! «Форд», настоящий! Как для большого начальства!

Мы спустились вниз. Петька чувствовал себя не в своей тарелке, он то и дело одёргивал полы нового пиджачка и пытался расстегнуть пуговицу на воротнике, но убирал руку под строгим взглядом Иосифа Самуиловича.