Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 46

— Да что такое, Петя? Почему спотыкаешься на каждом шагу? — спрашивал его.

Он сопел, не отвечал, но спотыкался снова и снова.

— Нет, так дело не пойдет, — я уже устал объяснять ему, показывать, петь с ним — безрезультатно. — Четко изложи свои протесты против этой песни. Мы либо уберем твое беспокойство, либо уберем песню.

Он смотрел в пол, насупившись и молчал. Потом вдруг поднял голову, посмотрел на меня с тоской. В его синих глазах стояли слезы.

— Я знаю эту песню. Мне её мама пела.

И он очень тихо, почти шепотом, запел:

— Орленок, орленок, взлети выше солнца и степи с высот огляди! Навеки умолкли веселые хлопцы, в живых ты остался один. Орленок, орленок, блесни опереньем, собою затми белый свет. Не хочется думать о смерти, поверь мне, в шестнадцать мальчишеских лет.

— Петь, если не хочешь — не пой, — предложил я, но он упрямо мотнул головой и продолжил уже громче:

— Орленок, орленок, гремучей гранатой от сопки врагов отмело. Меня называли орленком в отряде, враги называли орлом. Орленок, орленок, мой верный товарищ, ты видишь, что я уцелел. Лети на станицу, родимой расскажешь, как сына вели на расстрел, — он пел, а по щекам текли слёзы.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, песня показалась пророчеством. Отогнал от себя нехорошее предчувствие и снова попытался остановить Петю, но он вырвал свою руку из моей и продолжил петь:

— Орленок, орленок, товарищ крылатый, ковыльные степи в огне. На помощь спешат комсомольцы-орлята — и жизнь возвратится ко мне. Орленок, орленок, идут эшелоны, победа борьбой решена. У власти орлиной орлят миллионы, и ими гордится страна.

Допев песню до конца, он успокоился, вытер слёзы рукавом рубахи, не вспомнив про носовой платок, потом выпрямился, расправил плечи и сказал:

— Когда мама пела мне эту песню, я знал, что мной тоже будет гордиться страна.

Я прижал его к себе, обнял, и хотя сердце буквально обливалось кровью, сказал как можно торжественнее:

— Обязательно будет гордиться, Петр Баранкин! Вся страна будет тебя знать и гордиться тобой!

С Иосифом Самуиловичем мы разговаривали поздней ночью, на кухне, когда все, даже «совиная сова» Петька, заснули. Дядя Ёся заварил чай в своём антикварном чайничке и налил мне заварки. Потом щедро добавил кипятку, почти до краёв наполнив мой стакан в подстаканнике. Себе плеснул совсем немного, на дно фарфоровой чашки, тонкой и причудливо разрисованной. Разбавлять не стал.

— Не заснете. Куда такой крепкий на ночь? — заметил, кивнув на его кружку.

— Я сегодня спать не планирую, — ответил дядя Ёся.

— Нельзя мальчишку брать на фронт, — я пригубил чай, поставил стакан на стол и посмотрел на настройщика.

— Таки, а кто бы не имел совести с тобой спорить? — воскликнул он. — Детям на войне делать нечего, даже больше — детям на войне совсем не место.

— Есть мысли, как мальчика оставить в Москве? — спросил его.

— Какие мысли? Уже есть действия, и таки успешные! — воскликнул Иосиф Самуилович. — Вот в воскресенье поедем на дачу к Утёсову, там будут гости. И многие из них будут рады оставить нашего Колобка в Москве! Коля, ты не переживай, твой дядя Ёся уже обо всем подумал и таки очень серьёзно озаботился!

И я поверил ему. Иосиф Самуилович мог быть каким угодно, но он не был безразличным. Он очень переживал и за нашего Вову, и за Лёву и его непростые отношения с матерью, и за Ашотика, приговаривая: «Пусть у его мамы всегда будет нормальное давление!», и за меня — больше по поводу того, что меня постоянно дергают к Корзунову.

— Таки чтобы кроме Корзунова никто не имел права тебя отчитывать! — говорил он и добавлял:

— Отведи Бог от тебя НКВД во всех вопросах!

Сегодня он «беспокоился» за Петьку:

— Пареньку учиться надо, ему бы еще педагога хорошего, по вокалу.

Я взял с блюдца баранку, надкусил и почему-то вдруг вспомнил мультик: «Баранкин, будь человеком».

— Что будет с нашим Колобком, — сказал я, — зависит от нас. Он смелый мальчик, судьба у него трудная, но такой голос и такой талант нельзя закапывать в землю.

— Ой-вэй, кто бы спорил! — дядя Ёся отхлебнул из свой антикварной чашки, держа её двумя пальцами и отставив мизинец в сторону. — Я об этом думал, но предложить оставить ребенка в Москве без запасного гнезда для нашей юной певчей птицы не торопился.

— И у вас есть хороший вариант, Иосиф Самуилович? — спросил его очень серьёзно.

Но дядя Ёся отшутился:

— Человек предполагает, а Бог располагает, — он прошел к раковине, тщательно вымыл свою чашку и, обернувшись ко мне, серьезно произнес:

— Жизнь покажет.

На этом наш разговор закончился.

Ночью не мог уснуть, сначала ворочался, потом вроде начал задремывать. Сквозь сон увидел, как Иосиф Самуилович встал со своей кровати, надел на голову кипу, накинул на плечи и голову какое-то покрывало и, стоя, лицом в угол, тихо-тихо запел:

— Господи, как многочисленны враги мои, многочисленны поднявшиеся на меня! Многие говорят о душе моей: нет спасения ему в Боге! А Ты, Господи, щит для меня, слава моя, и возносишь голову мою. Голосом своим к Господу взываю, и ответил он мне с горы святой Своей…

Я повернулся на бок, оперся локтем о подушку, подпер голову и слушал. Он как-то почувствовал, что я не сплю, и тем же тоном, что бормотал молитву, сказал:

— Я особо не религиозен, да и не придерживаюсь всех ограничений. Сало ем, и таки не совсем понимаю, чем кошерное от не кошерного отличается. Но если помогает, то почему нет? — и продолжил молиться:

— А Ты, Господи, щит для меня, слава моя, и возносишь голову мою…

Он повернулся, вздохнул и как-то особо трагично сказал:

— Говорил мне отец: «Учи, Ёська, молитвы». Учил, когда в федер ходил… это школа начальная, еврейская, но кто в него не ходил? А потом как-то больше коммунистам верил, чем ребе. Коля, ты знаешь какую-нибудь молитву? Может, вместе помолимся?

— Нет, дядь Ёсь, я тоже как-то больше в Коммунизм верю.

Закрыл глаза, а в голове вдруг зазвучало: «Отче наш, иже еси на небеси да святится имя твое, да приидет слава твоя»…

Или не слава? Как-то по-другому? Так и заснул, не вспомнив.

Что такое слава, я почувствовал на собственной шкуре уже на следующий день. Мы только приехали в Центральный дом культуры Железнодорожников, как нас тут же окружили пионеры с цветами, пожилые женщины театрального вида, рабочие с железной дороги, несколько военных.

— Мы вас с утра ждем!..

— В клубе фотограф есть, можно с вами сфотографироваться?..

— После детского концерта перед нами выступите? — спросил военный. — Мы на фронт завтра уходим, бойцы будут рады.

— Вы в Главполитуправление заявку подайте, иначе нас за самовольство накажут, — ответил ему.

— Да мы подадим, обязательно! — воскликнул он. — Только задним числом, можно?

— Договорились. С какого вокзала отправляетесь? — спросил его.

— С Ленинградского, — ответил военный.

За сценой царила суматоха, руководитель хора пыталась добиться тишины, навести хоть какой-то порядок, но разве можно заставить молчать мальчишек и девчонок перед таким волнующим событием?

Дети пели первыми. Исполнили «Взвейтесь кострами», а потом, к моему большому удивлению «У дороги чибис».

— Ваша песня, — сказал хормейстер, после того, как ребятишки ушли со сцены. — Я как по радио услышал, так просто загорелся! Добился, чтобы мне скопировали запись, сам подобрал сопровождение песни, сам записал ноты для оркестра. И получилось же, получилось! Спасибо вам! — и он затряс мне руку.

— Да не за что, пойте на здоровье, — ответил ему. — Песни — они общие, они для всех. Когда душа поёт, она автора не спрашивает.

— Хорошо сказал, — кивнул Михалыч.

Он тоже участвовал в этом концерте, с Вовой жонглировали гирями, пока мы пели «Богатырскую нашу силу».

Потом объявили сольный номер Петра Баранкина.

— Петька, ты главное не бойся, — наставлял его. — Выбери себе одного человека в первых рядах и смотри на него. Как будто только ему поешь.