Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 43

— Еще можно вопрос? — я пытался сформулировать в уме, но у меня в голове вертелось только название фильма «Сволочи», про то, как из детей делали диверсантов.

Вацлав кивнул, он закончил мыть посуду, составил чашки в буфет и повернулся ко мне. Ждал, вытирая руки тем же кухонным полотенцем.

— А действительно немцы готовят подростков для диверсионной деятельности и забрасывают к нам в тыл? — наконец, спросил я.

Такой реакции от Вацлава я не ожидал: он схватил меня за гимнастерки, притянул к себе и тихо, но жестко спросил:

— Откуда такие сведения? Это закрытая информация.

— Сегодня у Корзунова докладную особиста читал, — ответил я, отодвигаясь от него к столу.

— Сейчас все, кого вылавливаем на улицах, проходят сначала через, как у нас говорят, фильтрационные мероприятия. Проверяются особым отделом в обязательном порядке, — он посмотрел на меня и добавил:

— Но об этом никому. И за мальчишкой проследи, кто знает, кто он на самом деле? А по поводу его отца я выясню. Говоришь, Петр Баранкин? Отчество знаешь?

— Нет, Вацек, но я уточню, — пообещал ему и крикнул:

— Петька! Иди сюда!

Когда паренек появился в дверях кухни, я усадил его за стол, сам сел напротив и очень осторожно начал говорить:

— Петя, чтобы тебя оформили к нам, требуются сведения о твоей семье. Сам понимаешь, что сделать тебе документы без метрики будет сложно, тем более, время военное. Скажи, ты помнишь, где жил до детдома? Адрес или, хотя бы, район Москвы?

Он мотнул головой и, насупившись, буркнул:

— Ничего я не помню.

— А отчество отца и имя-отчество матери тоже не помнишь? — уточнил Капуста.

Он смотрел на Петьку, стараясь не упустить ни одной его эмоции. Мальчик прикрыл рот ладонью и быстро сказал:

— Папка тоже Петрович. А маму звали Дусей. Жили мы в деревне, названия я не помню.

Мы с Капустой переглянулись, оба понимали, что мальчишка врет.

— А если честно? — с нажимом спросил Вацлав, нависнув над пацаном.

— А если честно, то отстаньте от меня, — ответил спокойно, просто неожиданно спокойно для ребенка, которому нет тринадцати лет. — Я сказал, что стану героем, значит, стану.

Лицо его было в этот момент совсем не детским.

Вечером у меня из головы не выходила «виртуальная» любовь Вацлава. Я уверен, что невозможно так писать письма, не испытывая глубоких чувств к адресату. «Добром это не кончится», — мелькнуло нехорошее предчувствие. Отогнал дурные мысли, переключился на нашего новенького: еще одна задачка с кучей неизвестных. Кто такой этот подросток на самом деле?

Так толком и не спал, проворочавшись почти до утра. Неделю пели по госпиталям, выучили еще несколько песен с Петей. Голос у него был, конечно, выше всяких похвал.

— Дремлет притихший северный город, — пел он, и лица раненых светлели, — низкое небо над головой. Что тебе снится, крейсер Аврора, в час когда утро встает над Невой? Может ты снова в тучах мохнатых вспышки орудий видишь вдали? Или как прежде, в черных бушлатах, грозно шагают твои патрули?

Раненые и медперсонал слушали песню, затаив дыхание, ловили каждое слово. Я их понимал. «Аврору» знали, кажется, все с детства и я много раз исполнял её со сцены, как один, так и с пионерским хором.

— Волны крутые, штормы седые — доля такая у кораблей. Судьбы их тоже чем-то похожи, чем-то похожи на судьбы людей.

«Судьбы людей порой куда серьезнее переплетаются, — подумал я, вспомнив вчерашнее письмо „Сереги Иванова“ Зое. — Знать бы, где найдешь, а где и кого потеряешь».

— Ветром соленым дышат просторы. Молнии крестят мрак грозовой. Что тебе снится, крейсер Аврора в час когда утро встаёт над Невой? Что тебе снится, крейсер Аврора, в час когда утро встает над Невой.

Когда Петя закончил песню, кто-то из раненых крикнул:

— Сынок, спой еще что-нибудь душевное?

И мальчишка начал петь, а я уже подхватил со своим аккордеоном после первых строк песни.

— В горнице моей светло. Это от ночной звезды. Матушка возьмет ведро, молча принесет воды. Красные цветы мои в садике завяли все. Лодка на речной мели скоро догниёт совсем. Дремлет на стене моей ивы кружевная тень, завтра у меня под ней будет хлопотливый день, — пел он так чисто, так пронзительно, что, глядя сейчас на мальчика, я устыдился своих недавних подозрений по поводу него.

«Разве может врать человек, который так поет?», — подумал я.

— Буду поливать цветы, думать о своей судьбе, буду до ночной звезды лодку мастерить себе…

Под впечатлением были не только зрители, но и весь наш маленький коллектив. Зинаида Ованесовна обняла мальчика, тихо сказала:

— Спасибо, дорогой.

— Да чего там, — легкомысленно отмахнулся от похвалы юный певец.

— Молод он еще, — заметил дядя Ёся, когда шли после концерта к автобусу. — Он сам не понимает, о чем поет. Таки чтобы понимать чувства, надо их прожить, испытать полной мерой, — говорил он, глядя в спину Петьки, который бежал впереди, попинывая камешек.

Камень катился вперед, мальчишка догонял его и снова поддавал носком сапога, стараясь попасть в придорожную урну или в тумбу с афишами. Из-за очередной тумбы выдвинулась долговязая фигура и парень, ухватив нашего Баранкина за волосы, выкрикнул:

— Попался, сучёнок⁈

Я кинулся к ним, отшвырнул долговязого от мальчишки. Петька припустил к автобусу. Напавший на него парень показался мне знакомым, но разбираться было некогда. Я врезал ему, он замахнулся в ответ, но, увидев бегущего с монтировкой Михалыча с одной стороны и Вову с Иосифом Самуиловичем с другой, он быстро ретировался. Еще минута — и растворился в темноте переулка.

— Так-то, знай наших, — крикнул вслед Михалыч и повернувшись ко мне, сообщил:

— Пацан влетел, крикнул: «Наших бьют» и забился в самый конец автобуса, на верхнюю кровать. Что за тип? — и кивнул в сторону переулка.

— Таки кто знает, хулиганьё, — ответил Иосиф Самуилович.

В автобусе я стащил подростка вниз, он брыкался. Усадил его на нижнюю кровать и приказал:

— Рассказывай. Всё рассказывай. Только честно.

Он посмотрел на меня, шмыгнул носом и вдруг разрыдался — громко, горько. Вова посмотрел на плачущего Петю и сунул ему конфету.

— Не плачь, я тебе на барабане дам постучать, — сказал он и тоже заревел в голос.

Заложило уши, Вова себя не слышал, но мне показалось, что автобус затрясся.

Зинаида Ованесовна села рядом с рыжим мальчишкой, обняла его и строго сказал мне:

— Зачем ребенка обидел?

Ну вот, я еще и крайний остался. Разговаривали с Баранкиным чуть позже — когда он успокоился, и когда наша прима увела Вову в общежитие.

— Так мы тебя слушаем, — строго сказал Михалыч.

— Таки есть причина говорить правду, — поддержал его дядя Ёся.

— Какая? — буркнул мальчишка, размазывая по лицу слезы.

— Хотя бы такая, что тебе помогут. Рассказывай с самого начала, — и я присел на корточки рядом с ним. — Начни с того, зачем ты соврал про детский дом? Ты же никогда не жил в приюте.

— С чего взял? — почти выкрикнул он.

— С того, что у детдомовских одежда другая. Даже если ты отстал, ты все равно одет был бы по-другому. Во-вторых, даже драная хламида у тебя очень хорошо пошита. Что рубаха, что штаны из дорогой ткани. Едем дальше. Когда я выбрасывал твоё рванье, я нашел это вот, — я вытащил из кармана заигранную до дыр колоду карт, — причем, крапленые.

Бросил карты на сиденье рядом с ним. Мальчишка машинально взял колоду и профессионально перетасовал и, будто спохватившись, отбросил колоду. Снова разревелся:

— Это потому, что вы меня помыться заставили! Я специально грязью мазался, чтобы меня по волосам не узнали! — выкрикнул он.

— От кого ты прятался? — спросил я.

— Я не хотел, — прорыдал он вместо ответа, — меня заставляли.

Иосиф Самуилович закатил глаза, а Михалыч выругался:

— Везет нам на мошенников! — и сплюнул.

— Так где, говоришь, твоя метрика? — я ухватил его за плечо и встряхнул. — Не плачь. Просто расскажи, что с тобой случилось? — пытался достучаться до него, но тщетно: слезы ручьем лились по конопатому лицу, голос срывался на каждом слове.