Оружейникъ. 1794 (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 23

По дороге мы ещё раз остановились у места, где упал серый. В слабом свете фонаря нашли следы копыт, уходившие с дороги, но сам мерин больше не показывался. Лошадь при падении поднялась без труда и убежала своим ходом, теперь оставалось надеяться, что её скоро подберут.

— Доехать бы теперь самим, — вздохнул брат и мы двинули дальше.

В Петербурге уже светились первые окна пекарен. Мы повернули к нашему дому, у ворот которого оставалась Софьина карета. Она сама ждала нас в нижней комнате. Услышав копыта, вышла во двор без шляпы, в одном плаще, только тогда я заметил, как ей холодно.

— Догнали? — спросила она.

Я показал свёрток.

Глава 8

Аукцион

— У меня для вас две новости, — сказала Софья, открыв папку. — Первое, за аренду верховых лошадей мы заплатили двадцать рублей. И вторая, пропавшую лошадь так и не нашли, за нее пришлось заплатить ещё восемьдесят рублей.

Мы были уже в дороге, за окном медленно плыли снежные пейзажи окрестностей Петербурга.

Сто рублей… Да, инфляция страшная вещь, или все-таки время? Хотя по сути они находятся в прямой зависимости друг от друга. Софья что-то говорила, но ее слова отдавались лишь эхом, словно она говорила под водой. В моем родном двадцать первом веке на сотню уже ничего стоящего и не купишь ведь. Инфляция, которой нас пугали из каждого утюга в будущем, это же просто материальное тело самого времени. Время невидимо, его нельзя потрогать, но оно безумно голодно, а инфляция получается просто его зубы, которыми оно пережёвывает человеческий труд. Я смотрел на шевелящиеся губы Софьи, а в голове щелкали метафизические шестеренки.

Или они просто два сообщника. Одно забирает у меня право быть, медленно приближая к могиле, а вторая забирает у человечества право иметь, доказывая, что ни один материальный якорь не удержит нас. Столетие за столетием люди будут…

— … вы меня слышите? — голос Софьи вдруг прорвался сквозь толщу воды, возвращая меня в реальность восемнадцатого века.

— Да… Видимо, я сильно устал. Прошу меня простить, Софья Александровна, но я намерен поспать до приезда, — только и смог ответить я.

Мысли были довольно размытые и странные, какой-то пессимизм подкрался ко мне, так всегда случается со мной от недосыпа… Уперевшись головой, я закрыл глаза.

К поместью добрались немного после полудня. За оградой стояло столько карет, что я пересчитал их дважды. У крыльца кучера делили навес, а лакей, заметив нас, уже спускался с подножкой.

— Вы говорили о шести гостях, — заметно удивился я.

Софья оторвалась от бумаг, посмотрела на двор и убрала листы в папку.

— Шестерых я и пригласила. Остальные, видимо, приехали с ними за компанию, — ответила она.

Сам загородный дом поражал размерами, на лестнице и у дверей хлопотало столько слуг, что хозяину, видно, случалось принимать гостей.

В передней управляющий сообщил Софье, что последние гости прибыли четверть часа назад.

— Значит, мы приехали очень вовремя, — довольно шепнула мне она.

Лакей протянул руки к футляру, но я поставил его у собственных ног и занялся плащом. После вчерашней ночи мне так было спокойнее. Рядом поставил небольшую кожаную сумку с кремнёвым пистолетом. Его я захватил из мастерской для сравнения.

В малом зале над камином висела картина с карточной игрой. Щёголь любовался своей рукой, а за спиной у него один плут подавал знак другому. Второй уже вытаскивал припрятанную карту. Я задержался перед полотном, щёголь выглядел до смешного довольным собой.

— Я представлю вас гостям, затем выйдем стрелять, — сказала Софья, дождавшись меня у дверей.

В гостиной жар от камина чувствовался уже в дверях. Мужчины стояли небольшими группами, трое у огня, несколько у окон, остальные возле стола с вином. Разговоры продолжались, хотя взгляд на футляр успел бросить едва ли не каждый.

Пока Софья называла имена, я пытался запомнить хотя бы лица. Седой князь Вяземский пожал руку так, словно мы встречались каждую неделю. Граф Ланской отметил, что мы приехали как раз к самому интересному спору. Полковник Дубровин посмотрел на футляр, улыбнулся и сказал, что уже наслышан обо мне. Пётр Сергеевич Ладыгин обрадовался встрече настолько, что даже задержал взгляд на моём лице. Ладыгин, судя по его выражению, считал нас давними приятелями. Жаль, что память прежнего Романа не оставила мне о нём ни малейшей подсказки.

— Роман Андреевич, — сказал он, задержав мою руку чуть дольше положенного, — вы на меня сердитесь или после прошлого вечера решили не узнавать?

Я попробовал припомнить, где мог встречаться с Ладыгиным прежний Роман. Тот между тем держал мою руку, словно не собирался отпускать, пока не получит ответа.

— Боюсь, Пётр Сергеевич, дело не в вас…

— Роман Андреевич перенёс тяжелую горячку, — вмешалась Софья. — С тех пор старых знакомых порой не узнаёт. Особенно тех, с кем приятно проводил время. Зато руки всё помнят, как видите.

Ладыгин оглядел меня уже не обиженно, а с заметным любопытством.

— А я уж подумал, вы нарочно не помните двадцать семь рублей, что проиграли мне в карты. — объяснил он причину своего интереса.

— Если не напомните про них ещё раз, память, пожалуй, так и не вернётся ко мне, — пошутил я в ответ.

Ладыгин расхохотался и разжал наконец пальцы.

— Деньги я вам напомню, не тревожьтесь. И сюртук тоже. Вы ведь уехали от меня в весьма занятном виде. Но об этом поговорим без свидетелей.

Про двадцать семь рублей можно было спросить и потом. Но вот каким образом прежний Роман лишился сюртука, мне стало любопытно. Фёдор наверняка знал саму историю, оставалось надеяться, что он не побоится рассказать.

Дальше Софья представила статского советника Мельникова, капитана Оболенского, отставного бригадира Козырева, помещика Зорина, подрядчика Ратманова и надворного советника Алексея Мезенцева. В такой компании ещё одного советника я мог бы и вовсе не заметить.

Разговор за вином действительно шёл о Польше. Ланской рассказывал, как в Петербурге встречали известие о взятии Варшавы, а князь Вяземский говорил о Суворове с таким удовольствием, словно сам участвовал в штурме.

— Костюшко в плену, Варшава наша. Довольно, господа. Пора бы этим беспорядкам положить конец, — заключил князь.

— Восстанию конец уже положили, — заметил Козырев. — А с Польшей-то что делать?

— Не мне решать. Но оставлять у границы государство, которое каждые несколько лет берётся за оружие, было бы ошибкой.

— Каждые несколько лет? — переспросил Ланской. — После второго раздела они и двух лет не вытерпели.

— А вы бы вытерпели? — спросил Оболенский.

Ланской повернулся к нему с бокалом.

— По-моему, капитан, дело уже не в том, кто сколько вытерпел. Теперь победителям придётся решить, что им делать с оставшимся королевством.

— Вот именно, — ответил Оболенский. — Только поляки-то от такого решения спокойнее не станут.

— А вы полагаете, они успокоятся, если мы оставим всё как было? — спросил Вяземский. — Тогда зачем проливали кровь?

Дубровин, стоявший рядом с камином, опустил бокал.

— Насчёт поляков спорьте сколько хотите. Суворов своё дело сделал. Я больше хочу знать, кто теперь войска по квартирам разводить станет и как людей кормить будут. Победу здесь празднуют, а солдаты там зимуют.

— По квартирам распределят, — отозвался князь. — Не оставят же в поле.