Дети окраин - Грозная Кира - Страница 4

Я встречала и других чудовищ, – меня вообще любят маргиналы, они впиваются в меня, как клещи, и прекрасно себя чувствуют, пока я их не выцарапаю из своей жизни. Но в итоге вышла замуж за Алексея. Дело в том, что я хотела нормальных детей, и всегда знала, что у меня будет двое мальчишек: сильных, ловких и бесстрашных. Как я сама в детстве.

Выйдя замуж, я погрузилась в среду, в которой не было ничего богемного, безумного. Все Джексоны мира были теперь так же далеки от моих нынешних забот, как если бы они дружно отправились на Луну и остались там навсегда сажать сады и орошать пески.

Но что-то всё же осталось у меня от него. Отвращение к мышам и крысам, независимо от их цвета. Настороженность, почти неприятие к вольным толкованиям Библии. И страсть к музыке Эндрю Ллойда Вебера. Джексон обожал Вебера, и сумел внушить мне, что «The Phantom of the Opera» – самое великое музыкальное произведение, написанное за всю историю человечества.

Я и сегодня совершенно в этом убеждена.

И вот – никакой богемы, нормальный парень рядом… А главное – у меня есть духовный наставник! Как же так вышло?

Однажды утром, с небольшим опозданием подбегая к управлению, я встретила Пашку, который, напротив, выбегал из дверей. Торопливо махнув мне, он сел в служебную машину с водителем и мигалкой и умчался. А я, ничего не понимая, поспешила на своё рабочее место.

– У Веременки отец умер, – сообщил Стасик из Барнаула.

– Как умер? Когда?

– Сегодня ночью. Жена позвонила в дежурку, просила ему передать. Он дома не ночевал, типа дежурил, – Стасик из Барнаула засмеялся, но тут же, спохватившись, состроил скорбную мину.

Несколько дней безуспешно пыталась дозвониться Пашке домой. Наконец, он появился в управлении – с виду такой же, как всегда.

– Паша, прими мои соболезнования, – залепетала я.

– Короче, сваливать надо отсюда, – перебил Пашка. – Пошли пожрём.

– Но… десять утра всего, – растерялась я.

– Ой, если так рвёшься работать, после обеда вернёшься.

И мы сбежали из управления и приземлились в трактире на Чернышевской. О Пашкиной утрате, словно по безмолвному уговору, не упоминали. Чувствовалось, что ему тяжело, и он отвлекается, как может.

– У меня есть «Ротманс», бери, – предложил Пашка, выкладывая на стол пачку дорогих сигарет.

Обычно он курил «жуй-плюй» без фильтра. Горе подтолкнуло его к мотовству.

– Представляешь, я бросила! – похвасталась я.

– Никому этого не говори, – посоветовал Пашка. – А то над тобой будут смеяться.

– Почему? – удивилась я.

– Потому что ты не бросишь.

– С чего это ты взял?

– Нельзя бросать курить, дурочка. В нашей жизни слишком мало удовольствий. Точнее, их всего-то три: секс, курение и выпивка. Чего пожёстче нам нельзя, так как мы, ёжки-матрёшки, стражи закона и порядка. Значит, всего три позиции. Усекла?

– Да, действительно, – задумалась я. – Хотя у меня есть и другие удовольствия. Я люблю море. Поэзию люблю.

Пашка поднял глаза к потолку, размышляя. Потом кивнул:

– Ты права. Я спутал удовольствия со страстями. Но тогда ещё не забудь вкусную жратву и интересные фильмы. Ладно, давай курить.

Я вздохнула. Послушно взяла из пачки сигарету. Пашка щёлкнул зажигалкой. Алкоголь осваивался в организме, и хотелось поговорить о чем-нибудь душещипательном. Хотелось такой беседы, которую мой Алексей не умел поддержать ни пьяным, ни трезвым…

– Паша, как ты думаешь… какие отношения у нас с тобой? Как их классифицировать?

Пашка перестал жевать и вопросительно уставился на меня.

– Ну, у нас ведь никакого намёка на служебный роман. А просто дружить мужчина и женщина, наверное, не могут. Так?

– А! Понял, – проговорил Пашка.

Он вновь устремил взгляд вверх, пытаясь найти ответ. И нашёл.

– Я, ёжки-матрёшки, твой духовный наставник, – изрёк Пашка.

– Кто-кто?

– Наставник, блин! Духовный! Воспитываю тебя и учу жизни.

– Чему учишь? – удивилась я.

– Ну, хотя бы хорошим манерам.

Я опешила. Пашка сидел передо мной, нахально посмеиваясь.

– Да, да, – произнёс он, явно наслаждаясь моим замешательством. – Неделю назад мы бухали с пацаном из анального контроля, помнишь?

Смущенная, я не сразу сообразила, что Пашка имел в виду «зональный контроль».

– Вспомни, как ты себя вела, – Пашка сделал негодующую гримасу. – Ты меня позорила на каждом шагу. Сама хватала бутылку и себе наливала! Сама хватала зажигалку и прикуривала! Пацан был в ужасе. Когда ты не видела, он бросал на меня взгляды, будто хотел спросить: «Что это за чудище?»

– Я – чудище?

– А кто же ещё? – Пашка пожал плечами.

– А что мне нужно делать? Как себя вести? – возмущение уступило место растерянности.

– Ждать, ядрёна-матрёна, когда мужчина тебе поднесет зажигалку! – взвился Пашка. – Сидеть смирненько, пока тебе не нальют! Ты ведь не гопница, ты – леди, ёж твою медь!

Я чуть не плакала. Истины, поданные Пашкой как заповеди некоего священного кодекса, которые я нарушила, никогда раньше не приходили мне в голову.

– Ну, это был пункт первый, – произнёс Пашка уже более миролюбиво.

– А второй? – жалобно спросила я.

– Ох, ёлы-палы… Получи, раз напрашиваешься. Ты, Вик, одеваешься как свинья.

– Чего? – я не могла поверить своим ушам.

– Ну, что это такое? – Пашка ткнул пальцем в мой свитер. – Что это за хламида? А что это за рейтузы?

– Это легинсы…

– Хрюгенсы, блин! Где строгий костюм? Где причёска деловой женщины? Что это за патлы? – Пашка больно дёрнул меня за волосы.

В молодые годы считалось, что у меня красивые каштановые волосы, и я любила носить их распущенными.

– Ты же в Петербурге живёшь. В культурной, блин, столице!.. Мы просто обязаны быть элегантными, – последнее слово Пашка выговорил, явно подражая какому-то киношному герою. – Про управление вообще молчу – тут свой дресс-код. Ты и краситься должна. И одеваться, как картинка. А ты.

Я сидела, пришибленная, не зная, что ответить.

– Короче, свинья ты, Вик. Свинья и есть, – подытожил Пашка.

– Сам ты свин… – у меня не нашлось других слов.

– Ну, девочка, не сердись на своего духовного наставника, – вдруг смиренно проговорил он. И даже губы надул, показывая: как можно на него сердиться?

Злости и обиды как не бывало. Мы сидели и, улыбаясь, смотрели друг на друга…

Вскоре я вышла замуж за Алексея. Свадьбу справили без особых церемоний: застолье устроили у меня дома. Не было никакого тамады, только родители, свидетели – моя школьная подруга Ульяна и Лёхин кореш Славик Воробьёв, ещё пара-тройка гостей. На излёте девяностых в моём кругу берегли каждую копейку.

Однако я не желала оставаться «свиньёй», и перемены требовали затрат.

В течение следующих месяцев, перекроив скудный семейный бюджет, я приобрела на Звёздном рынке два «деловых костюма». Один – коричневый велюровый (бесформенная юбка до колен и однобортный жакет на молнии с подкладными плечиками), второй – серый букле (широкий свитер с воротником-хомутиком и прямая юбка до середины икры). Я гордилась своими обновами и носила их на работу. А непослушные волосы стягивала в кичку на затылке. Или заплетала французскую косу.

– Вот теперь ты – настоящая леди, девочка, – тепло произнёс Пашка.

И прочувствованно моргнул.

Родители сняли нам с Лёшкой комнату на Пушкинской улице, близ Невского проспекта. Помимо нас, в квартире жила простая, как валенок, честная и добрая бабуся.

И началась наша самостоятельная жизнь – без «долдонов», как выражался Алексей, подразумевая и тех, и других родителей. Первое время мы только и делали, что устраивали «оргии» (так называла моя мама наши вечеринки). Глуховатая соседка терпимо относилась к гостям, которые являлись почти каждый вечер.