Дети окраин - Грозная Кира - Страница 14

Вечером меня попытались выгнать из клиники. Вызвали Алексея, принесли мои вещи. Но я так противилась, так убедительно выдумывала зловещие симптомы – вплоть до схваток с интервалами в пять минут, которые прекращались при виде палатного доктора – что врачи сдались и разрешили «пока» остаться.

– …Укольчик витаминчика, – добродушная медсестра затягивала жгут, тёрла мою руку ваткой со спиртом, втыкала иглу. – Мамочка худенькая, не толстенькая. Да и маленького таракашку надо подкормить.

Таракашка был активен, и, вероятно, прожорлив: я не набирала вес, он же быстро рос и весело сучил ножками. Я лежала в кабинете физиотерапии, укрывшись одеялом, которое заботливо выдали. Что-то тёплое, и в то же время склизкое присосалось к моему боку. Врачам виднее, что и почему они делают с пациентами. Радио напевало приятным мужским голосом: «А любовь не тонет, любовь не горит.» Я слушала, как малыш толкается изнутри, и представляла – вернее, вспоминала его смеющуюся мордашку. Именно вспоминала. Когда рождались мои дети, я узнавала их, вспоминая лица, которые уже раньше видела. Я бы никогда ни с кем не спутала своего ребёнка, и никогда не верила фильмам и книгам про подмену младенцев.

Палата была длинная, как кусок коридора, на двенадцать человек. Мы с Алексеем решили оплатить роды (чтобы всё прошло «на ура»), но сэкономить на моём пребывании в клинике. «Одиночная камера», или отдельная палата, стоила дорого, на двоих – чуть дешевле, а уж платная палата на четверых представлялась вовсе маразматической идеей! Какая разница, вчетвером или вдвенадцатиром отлёживать последние недели? И как надо любить себя, чтобы выкинуть на ветер кровные деньги, которые можно потратить малышу на приданое!

Соседки попались «ассорти», с ними не было скучно. Три «старородящие»: двум тридцать, одной сорок. Три юные, от семнадцати до девятнадцати лет. Ещё одна – женщина-бегемот, по ночам истязавшая нас своим храпом. Три с диабетом, и, наконец, последняя – с тремя мертворождёнными младенцами в анамнезе; эта хрупкая малозаметная женщина вызывала у меня почти священный ужас.

Тридцатилетняя Жанна, «старородящая», уверяла, что у неё муж – олигарх. Просто она любит компанию, и поэтому лежит в таком «колхозе». Верили мы ей? Скорее да, чем нет. Жанну навещал муж, разодетый, как петух, он мог быть и олигархом, и простым придурком. Только девятнадцатилетняя Ирка, слыша Жаннины россказни, презрительно фыркала. Она жила со сводной сестрой в халупе на станции Будогощь. Мужа не было, и сестра тоже мать-одиночка. Чувствовалось, что Ирке необходим какой-то конфликт, и она сумеет его спровоцировать. У Ирки были зелёные волосы, а правое ухо проколото в пяти местах.

Диабетички держались сообща, проводили дни за обсуждением дозы сахара в крови и технологии кесарева, предстоявшего им. Одна из диабетичек была красавицей, это ошарашивающее действовало даже на немолодых докторов. У красавицы был совсем неблагоприятный прогноз.

Самая юная, Наташа – ей только что исполнилось семнадцать, – была женой моряка торгового флота, болтавшегося где-то в Индийском океане. Мы старались побаловать Наташу: угостить вкусненьким, сказать что-нибудь ободряющее. Наташа была малость с причудой: она хранила в тумбочке коробку с воздушными шарами, и вытрясла с каждой из нас обещание, когда настанет «её час», надуть шарик и выпустить его в окно. Наташа верила: если мы соблюдем этот обряд, с нею и с малышом всё будет хорошо. А то вдруг муж посреди океана получит какой-нибудь знак, оповещающий о радостном событии.

И, наконец, Ася, у которой трижды рождались мёртвые дети. Она была малообщительной, но приветливой. От неё веяло теплым, грустным… Она не ненавидела тех, у кого всё складывалось удачнее, чем у неё, на обходах кротко говорила врачу, что «надеется, но винить никого не станет», и постоянно молилась. Было понятно, о чём она просит.

Вскоре мне сообщили решение консилиума: до срока, указанного в моей карте как «час Х», врачи тянуть не будут. Результаты анализов расставили всё по своим местам. Никто больше не пытался отправить меня домой. Наоборот, дали понять, что уйду я отсюда только с младенцем на руках, и это будет скоро. Резус-конфликт усиливается, пребывание в моей утробе становится опасным для малыша.

Как такое может быть? Я – угроза для собственного ребёнка? Врачи только пожимали плечами. Ещё неделю решили дотянуть – а там нас ждёт стимуляция родов.

Меня пугала сама мысль о стимуляции, поэтому я каждый день отправлялась «нагуливать» схватки. Доходила аж до Медного Всадника. Как только начиналось что-то похожее на схватки, я возвращалась «на базу», но стоило мне оказаться в палате и лечь на свою кровать – всё заканчивалось.

Тем временем мои соседки становились мамами либо выписывались, так как их время ещё не пришло. Выписали домой Жанну, прооперировали диабетичку Катю, а сорокалетняя «долгожительница» Вера вдруг успешно родила, не подняв вокруг себя особенной шумихи. Три новые соседки, взятые на освободившиеся места, вскоре сделались такой же частью больничной обстановки, как большая липа за окном, возле которого я лежала.

Однажды ночью в палате резко загорелся свет. Женщины заворочались, сели на своих кроватях. У двери стояла юная Наташа в мокрой ночной рубашке, с сияющим лицом.

– Девчонки, – сказала она торжественно, – началось! Надувайте шарики.

Когда её увозили на каталке, Наташа улыбалась, а во дворе в предутренних сумерках трепыхались одиннадцать воздушных шаров. Ветер то гонял их по земле, то подхватывал и поднимал почти до уровня нашей палаты. От приоткрытого окна сквозило, было зябко, но казалось, что это озноб от радостного предчувствия…

Меня провожали без шариков, да и проводов как таковых не было. Как договорились накануне с палатной докторшей, в восемь утра она пришла и тронула меня за плечо. Я мгновенно проснулась, поднялась и следом за нею вышла из палаты.

– Привет! – Ольга, увидев меня в родильном отделении, заулыбалась, но тут же вздохнула. – Ой, как жалко: у меня смена закончилась. В следующее дежурство забегу к тебе на послеродовое. Всё будет отлично!

Пожелания хороших людей обычно сбываются. Действительно, всё прошло отлично. Невзирая на обвитие пуповины вокруг шейки младенца, бригада врачей сработала чётко, слаженно и ликвидировала угрозу асфиксии.

Кудряшка родился через три часа, живой, активный и для меня стандартный: полуметровый и трёхкилограммовый.

Алексей получил сообщение на пейджер и приехал вовремя, ничего не пропустил. В самый ответственный момент он был рядом с нами, и как только сын родился, взял его на руки. В семейном архиве сохранилось фото: сидит Алексей, счастливый, молодой, в халате и в дурацкой шапочке, и держит новорожденного, завернутого в уродливое больничное одеяльце.

Иногда мне кажется, что и сейчас, спустя много лет, Алексей всё так же держит его на своих руках.

Нас развезли по разным отделениям: меня – в послеродовое, малыша – на детский пост. А Алексей помчался обратно на службу.

Оказавшись в пустой незнакомой палате, я немного полежала, а потом вспомнила, что мои вещи остались в дородовом отделении, нужно их забрать. Я была бодра и снова худа, как гвоздь – за месяцы бездействия жира не нагуляла. Дотащить пару сумок со второго этажа на третий казалось делом несложным.

Девчонок в дородовой палате было мало, большинство разбрелись по процедурам. Храпунья Алла и в этот раз храпела на своей кровати. Диабетичка Света измеряла у себя сахар и записывала показатели в тетрадку. Зеленоволосая, как русалка, Ирка рылась в своей тумбочке. Никто и не заметил, что я уже «отстрелялась». Чтобы привлечь к себе внимание, я решила спросить у Ирки про её сводную сестру, которую она называла «моя подонская сестрица», и которая накануне приходила скандалить из-за наследства их общего отца.