Чёрный папоротник (ЛП) - Дэйнс Джулия - Страница 6

— Ро́усмарин.

— Я сказала, что останусь. И останусь.

Его пальцы сомкнулись вокруг веточки почти отчаянно.

— Ты должна понять: многие… слишком многие обещали мне то же самое. И всё же посмотри на меня. — Он указал на своё лицо. — Моё проклятие — быть одному.

Он снова двинулся по извилистой тропинке, и Ро́ус зашагала рядом. Они огибали деревья, уходя всё глубже в лес. Деревья становились выше и гуще, их кроны заслоняли солнце. Под ногами пружинила мягкая земля, устланная мхом и папоротником. Вполне возможно, он вёл её в свой волшебный мир фэйри, откуда она уже никогда не вернётся. Они шли вдоль ручья, пока впереди неожиданно не открылась поляна.

Вода просачивалась сквозь отверстие в покрытом мхом камне и почти беззвучно стекала в гладкий, словно стекло, пруд. На его зеркальной поверхности в точности отражался зелёный полог листвы над головой.

— Как же здесь красиво.

Ро́ус никогда прежде не видела ничего подобного. Мимо прошелестел ветерок, и она подняла лицо к Бранану с улыбкой.

— Это моё любимое место во всём поместье.

Ро́ус опустилась на колени и погрузила ладонь в прохладную воду. Та заструилась между пальцами, разбивая зеркальную гладь расходящимися кругами.

— Не стоило показывать мне это место, — сказала она. — И как теперь, скажи на милость, я буду успевать работать, если каждый день мне захочется приходить сюда?

Она сложила ладонь лодочкой и снова зачерпнула воды.

— Тебе не обязательно работать.

Ро́ус подняла голову. И увидела, что он улыбается. То, чего, как ей казалось, она никогда не увидит. Шрамы тянули уголки его губ, собирали кожу на щеке складками, и всё же он был… Или, по крайней мере, когда-то был… красивым мужчиной.

— Деньги всё равно твои. Сколько бы ты ни работала, никакой труд на свете не спасёт ни меня, ни моё поместье.

Улыбка исчезла с его лица, уступив место тем мрачным складкам, которые Ро́ус увидела ещё в первый день, когда он согласился позволить ей остаться.

— Я не нуждаюсь в милостыне, сэр. Я заработаю свою плату, как любой другой человек. — Улыбка вновь на мгновение скользнула по его лицу.

— Тогда расскажи мне, что это за проклятие? Думаю, уже давно пора объяснить, что здесь происходит. Что с тобой случилось?

Он нахмурился.

— Тебя это не касается.

— Ещё как касается, если я живу в проклятом доме с человеком, в котором больше от фэйри, чем от мужчины.

Он долго смотрел в воду, хотя его глаза оставались такими же пустыми, как всегда.

— Возможно, ты действительно имеешь право узнать хотя бы часть правды. Хотя услышанное тебе не понравится.

— Я пережила твой нрав, так что, думаю, переживу и всё, что ты собираешься мне рассказать.

И снова промелькнула эта его неуловимая улыбка.

Ему стоило быть с ней осторожнее, иначе она могла привыкнуть к тому, как эта улыбка преображала его лицо.

— Я не всегда был человеком чести. Но человеком — таким же, как любой другой. По крайней мере, когда-то. И хотя я не один из Слуа, они кружат вокруг меня. Охотятся за мной. Однажды ночью они пришли за мной.

Он провёл ладонью по лицу.

— Я был горд. Сказал им, что мне не место в рядах их сонма. Пытался доказать свою правоту, а они лишь смеялись надо мной и говорили, что очень скоро я сам увижу, насколько всеми презираем. А потом ушли, забрав с собой моё зрение и оставив меня таким, каким ты меня видишь.

Он снова улыбнулся ей, но на этот раз улыбка получилась горькой, исполненной печали.

— Они всегда где-то рядом. Ждут возможности вырвать мою нераскаявшуюся душу.

А значит, ему суждено стать одним из них.

Оказаться среди тех, кто таится в тёмных уголках мира, надеясь похитить ещё одну душу и пополнить ею свои ряды.

Ро́ус невольно отстранилась. Теперь понятно, почему он держал окна наглухо закрытыми, а ставни — плотно задёрнутыми. Что угодно, лишь бы не подпустить Слуа.

— А ты не можешь раскаяться? — предложила она, хотя знала, что это вряд ли что-нибудь изменит: однажды избрав жертву, Слуа уже не отступали.

И всё же обращение к Богу наверняка могло хоть как-то ослабить проклятие.

Он пожал плечами.

— Ты сама сказала. Я отвратителен.

Ро́ус поднялась на ноги.

— Я никогда не называла тебя отвратительным. Это ты сам так себя назвал.

— Скажешь ты это словами или выражением лица — смысл остаётся прежним.

Какой же упрямый. Какой непреклонный в своей уверенности. И всё же, несмотря на ветер, который служил ему глазами и неотступно наблюдал за всем вокруг, ко многому Бранан по-прежнему оставался слеп.

— Ты не видишь моего лица. Откуда тебе знать, что на нём написано?

Она взяла его руку и приложила к своей щеке.

— А теперь скажи мне, что ты видишь.

Он глубоко вдохнул. Затем поднял вторую руку и заключил её лицо между ладонями. Большие пальцы легко скользнули по её щекам, коснулись бровей, а затем губ.

Ро́ус улыбнулась, желая доказать свою правоту.

Бранан закрыл глаза, словно так мог увидеть её ещё яснее.

— Ну? — спросила она. — Моё лицо говорит, что ты отвратителен?

— Нет. Не говорит.

Его слова проплыли над ней лёгкими, почти невесомыми пушинками чертополоха.

— Из всех моих шрамов ты станешь самым страшным.

И с этими словами он развернулся и зашагал по тропинке обратно к замку. Ро́ус торопливо поднялась.

— Подожди! А твои шрамы? Откуда они у тебя?

Он не ответил. Лишь исчез среди деревьев.

Она ошибалась насчёт него. Он не был ни драконом, ни волком. Он был просто самым печальным мужчиной из всех, кого ей доводилось встречать. И самым лишённым надежды. А подобное отчаяние лишь делало его ещё более уязвимым для Слуа. И пока она оставалась здесь, в «Чёрный папоротник», Ро́ус сделает для него всё, что будет в её силах.

Так и шли следующие недели.

Ро́ус переходила из комнаты в комнату, понемногу приводя каждую в порядок. Бранан следовал за ней — иногда оставаясь вне поля зрения, выдавая своё присутствие лишь лёгким прикосновением воздуха и трепетом её юбок. Иногда работал рядом с ней.

Теперь они часто вместе выходили в сад, ходили к зеркальному пруду или просто бесцельно бродили среди деревьев.

Больше он не говорил ни о Слуа, ни о своём проклятии, а Ро́ус не спрашивала.

Это лишь сильнее распахнуло бы его сердце навстречу отчаянию.

Сам он говорил мало, зато терпеливо слушал её бесконечную болтовню обо всевозможных пустяках. Иногда, решив, что он давно перестал слушать, Ро́ус замолкала.

Но тогда он неизменно спрашивал:

— И что случилось потом?

Ещё пять раз она встречалась с Финном у ворот, каждый раз передавая ему заработанные монеты для семьи и забирая новую партию припасов. И каждый раз Финн спрашивал, не хочет ли она уйти вместе с ним.

И с каждым разом отказывать ему становилось всё легче.

Однажды Ро́ус открыла одну из дверей, выходивших в большой зал.

За ней обнаружилась небольшая комната, где не было почти ничего, кроме нескольких мягких кресел. У стены стояла арфа. Один из немногих предметов в доме, который не был погребён под паутиной и толстым слоем пыли.

Ро́ус провела пальцами по струнам, и комнату заполнил водопад звенящих нот.

— Ты умеешь играть? — спросил Бранан.

Он никогда не находился далеко.

— Боже милостивый, конечно нет. Откуда бы в моей жизни взяться такой прекрасной вещи?

Она снова скользнула пальцами по струнам, наполняя комнату звуком.

— Сыграешь мне что-нибудь?

— Я не играю на арфе.

Ро́ус пересекла небольшую комнату, схватила его за руку и потянула к инструменту.

— Конечно, играешь. Иначе я сейчас снимала бы с неё паутину. В моей жизни было слишком мало музыки. Мне доставит огромное удовольствие, если ты сыграешь для меня.

Она подняла арфу и буквально сунула её ему в руки.