Прапорщик 1914: Гнилая зима (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 8

Два случайных человека так не совпадают. Совпадают выученики одной канцелярии.

Я записал это в третью графу и закрыл тетрадь, а тетрадь, как всегда в этом городе, оставила последнее слово за собой: в ней теперь стояло больше вопросов, чем чисел, и это была её первая такая неделя за три года.

Завод, назначенный мне к осмотру, стоял за Невской заставой, и дорога туда в понедельник утром была сама по себе докладом — оставалось только записывать.

Ехали мы казённым автомобилем, с чиновником для связи, которого дала комиссия, и первые три версты чиновник рассказывал мне порядок инспекции, а я слушал вполуха, потому что смотрел в окно.

Шофёром был солдат-самокатчик из выздоравливающих, по фамилии Полозов, и с ним мы сговорились быстрее, чем с чиновником: на второй версте он через плечо, не спрашивая позволения, стал давать мне к виду за окном пояснения, каких не дала бы ни одна справка.

— Вон, извольте глянуть, трубы дымят, а ворота заперты, — это Розенкранца завод. Внутри работают, снаружи расчёт: половину рассчитали, половина работает. Это у них называется — частично.

Чиновник постучал ему в спину перчаткой. Полозов замолчал на полверсты и продолжил.

За окном стояло то, чем кончилась прошлая стачка, — локаут.

Половина заводских ворот по тракту была заперта, и у ворот кучками стояли люди — не хвостом, а именно кучками, по-заводски, куренями, и не расходились, хотя расходиться им было велено ещё на прошлой неделе. Городовые держались от кучек поодаль, по двое, и смотрели в сторону.

Я спросил чиновника, сколько народу расчёл локаут.

— Называют до сорока тысяч, — сказал он неохотно. — Но это, изволите видеть, вопрос не наш. Наш вопрос — исполнение заказов.

— А заказы эти сорок тысяч исполняли?

Он посмотрел на меня с укором и до самого завода рассказывал про порядок инспекции.

Про сорок тысяч я, впрочем, дознался у него же, только с другого конца: спросил не про людей, а про заказы.

Вышло, что из закрытых заводов на оборону работали не все, но добрая треть, и заказы их спешно перекладывали на работающие, и работающие брали — со сроками, в которые сам чиновник, по его лицу судя, не верил.

То есть локаут был устроен, как устроено здесь всё: наказали людей, наказание переложили на заводы, заводы переложат его на сроки, а сроки — на фронт, и в конце этой цепочки, месяца через три, кто-нибудь на позициях получит «не предусмотрено» — и не узнает, что оно началось воротами на Шлиссельбургском тракте.

Порядок был такой. Инспектирующему предъявляют: ведомость выпуска за три месяца, ведомость брака, книгу нарядов и склад готовых изделий. Инспектирующий сличает ведомости между собою, осматривает склад и подписывает акт. На всё кладётся четыре часа, из них час — завтрак у директора.

Я спросил, что бывает, если ведомости между собою сходятся, а с делом нет.

— Такого не бывает, — сказал чиновник твёрдо. — Ведомости на то и ведомости.

У одних запертых ворот, где кучка стояла погуще, я велел приостановиться — под предлогом, что глохнет мотор, и мотор, к чести шофёра, заглох убедительно.

Стоял я у машины минут пять и слушал.

Говорили негромко и не про то, чего я ждал. Спорили двое: брать ли расчётные книжки, которые контора выдаёт через окно, — потому что взявший книжку считается уволенным по согласию, а не взявший висит в списках, и неизвестно, что хуже к весне.

Третий, постарше, слушал-слушал и решил спор одной фразой, которую я привёз в тетрадь целиком:

— Книжку бери, а номер свой на станке помни. Книжка ихняя, а станок твой.

Мы поехали дальше. В зеркальце автомобиля старик ещё стоял у окошка конторы. Когда створка поднялась, он взял книжку двумя пальцами, не раскрыл, сунул за пазуху и повернулся к заводской стене. Оттуда шёл ровный железный гул; у ворот его было слышно лучше разговоров.

Мы приехали, и слово «завтрак» я в тот день больше не слышал.

Завода я, признаться, ждал по городской мерке — и ошибся в хорошую сторону, к которой за месяц отвык.

Он работал.

Работал по-настоящему, в три смены, с тем ровным непрерывным звуком, который не подделаешь к приезду начальства: этот звук либо стоит в цеху годами, либо его нет.

Ведомости мне предъявили образцовые, и я, помня науку чиновника, отложил их в сторону и попросил другого: провести меня по пути одного снаряда — от болванки до вагона.

Директор поднял брови, но повёл.

Шли мы этот путь два часа, и я считал по своему обыкновению — не выпуск, а стыки: где изделие ждёт, сколько ждёт и почему.

В токарной я задержался у станка, за которым работал мальчик лет пятнадцати, — работал чисто, на два движения скупее соседей, и обточенные стаканы у него ложились в лоток с той ровностью, какой на фронте отличают старого наводчика.

Мастер, перехватив мой взгляд, объяснил с гордостью и с горечью разом: сын погибшего, взят по малолетству вне правил, «а куда его — у матери ещё трое».

Таких по цеху я насчитал потом восьмерых, и все восемь работали у станков, а не на подхвате.

Дальше меня догнало то, что я уже видел из автомобиля, только с изнанки: каждый шестой у станков был в солдатском — прикомандированные, отданные заводу как рабочая сила. Унтер при них состоял для порядка и скучал: порядок держался не им.

Внутри завода стыки были сшиты туго, придраться не к чему: болванка не залёживалась, обточка шла с колёс, снаряжательная мастерская брала со станков, не накапливая. Люди работали умело и зло; на третьем часу я понял, чего мне не хватало весь месяц в комиссии, — вот этого звука и этих спин.

А на выходе, за последней мастерской, туго сшитое кончилось.

Кончилось оно дверью склада.

Про склад — ниже, а прежде про человека у приёмного стола.

Дверь склада стояла ровно посередине между последней мастерской и станционной веткой, и по обе стороны этой двери время текло с разной скоростью: до неё снаряд жил часами, после неё — месяцами.

Такие двери я знал по фронту. Ими кончался всякий тыл и начиналась всякая беда, и назывались они везде одинаково: «сдано по описи».

За приёмным столом, в вольной тужурке поверх мундирного жилета, сидел штабс-капитан Пятницкий.

Мы не виделись с августа — его увезли после второго ранения, — и я знал от Турова только, что он комиссован и пристроен «по артиллерийской приёмке».

Левая рука у него высохла заметнее прежнего и была прибрана к боку, как прибирают отслужившую вещь; очки были те же, с примотанной дужкой, и глаза за очками были те же.

— Николай Петрович, — проговорил он вместо приветствия. — А я всё ждал, когда вас сюда донесёт. По моим расчётам, вы должны были добраться до заводов недели две как.

— Задержался в хвостах.

— Знаю, что в хвостах. — Углы рта у него дрогнули. — Тут про вас, между прочим, ходит слух, что вы считаете очереди. Рабочие передают. Одобрительно, заметьте: барин, говорят, стоит и записывает, — стало быть, кому-то надо.

Он поднялся и повёл меня по приёмке, и тут мне показали вещь, окупившую всю поездку.

Приёмка помещалась в конце снаряжательной, за перегородкой, и по дороге туда Пятницкий успел рассказать мне заводскую табель о рангах — не ту, что в ведомостях.

Первым человеком на заводе он числил не директора, а старшего мастера токарной, к которому ходили на поклон обе смены. Вторым — бабку в инструментальной кладовой, при которой калибры не пропадали, а без которой пропадали. Директора он ставил третьим, честно прибавив, что для директора это высокое место.

Я узнал устройство: мой столбец «люди, на которых держится» вёлся, оказывается, и здесь, только не в тетради, а в голове приёмщика.

На стене, над столами приёмщиков, висели дощечки.

Его дощечки — три строки на каждой, крупно, по одной на рабочее место: что мерить, чем мерить, что браковать без разговора. Тот же почерк, что в июне под Стрыпой, только там мерили проходы, а здесь — пояски и капсюльные гнёзда.