Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 87

Позже прибежал вестовой из штаба узнать, не приносили ли раненых с левого края. Раненых не приносили. По его словам, там дружинники с поста у ивняка открыли огонь по мари. Говорили, что японцы шли гривой. Кто их видел и много ли их было, он не знал.

Целого из этих кусков не складывалось. Справа шевелятся, слева стреляли, а сколько японцев в лесу и куда они идут, знал разве что японский штаб, если и он не путался.

Между этими новостями я готовил пункт к отправке. Не потому, что ждал приказа. Просто если приказ придет, на сборы может не оказаться и получаса.

Пронина на телегу класть нельзя: каждый ухаб пришелся бы по свежим швам на кишке. Его понесут вчетвером, со сменой через каждые триста шагов. Носилки мы связали из двух жердей и пары шинелей: рукава вывернули внутрь и продели в них жерди. Запасные пришлось делать из шинелей убитых. Дружинника с грудью посадим на подводу, полусидя, на сено. Остальные лягут и сядут, кто как сможет.

Инструменты я переложил в ящик, оставив только те, что могли понадобиться ночью. Банки с мазью обернул ватой и уложил в сумку. Спирт перелил из начатой бутыли в две фляги, чтобы при случае не разбить весь сразу. Морфия оставалось уколов на двадцать, пластыря на несколько таких дней, как этот, марли на один. Брезент мы перевязали так, чтобы его можно было сдернуть одним рывком, не тревожа раненых. Котел так и стоял на огне. Без кипятка весь мой пункт не стоит ничего.

Пронина я смотрел каждый час, а в промежутках к нему подходил Пичугин. Повязка оставалась сухой. Выпускник в нижнем углу промок сукровицей, без мути и без запаха. Живот к ночи вздуло, но после такой операции кишка встает на сутки, а то и на двое, и вздутие само по себе ничего не значило. К трем пульс у него дошел до ста тридцати. Сто тридцать бывает и от потерянной крови, и от воды, которой он не получал с полудня. От начинающегося перитонита тоже, и отличить одно от другого пока было нельзя. Пить он просил не переставая.

Я снова развел в котелке физиологический раствор и прокипятил его. Трубку от кружки Эсмарха и самую толстую иглу из футляра со шприцем я бросил в котел, а саму кружку ошпарил. Потом котелок постоял в ручье, пока капля на запястье не показалась чуть теплее кожи. Раствор я ввел Пронину под кожу обоих бедер, сколько смогло уйти. Крови ему это не вернет, да и разойдется все не сразу. Но кровотечение у него остановлено, а поить его через рот пока рано. После этого я вколол еще морфия и сам смочил ему губы. Дружинник с пробитой грудью спал полусидя, и свободный край повязки на выдохе приподнимался.

Пичугин всю ночь ходил за мной и делал, что я говорил, только все медленнее. Около двух он сел у котла с черпаком в руке и уснул. Я забрал у него черпак и дал ему проспать час. Буров кормил костер под навесом из коры, таскал воду и дважды бегал с носилками к террасе. Казаки, сменившиеся с троп, ложились под телеги, не снимая мокрых сапог, а через час-полтора уходили обратно. Курочкин так и задремал с недожеванным сухарем во рту.

Сам я не ложился. Лечь я бы смог, а вот встать потом вряд ли.

В начале пятого дождь ослаб, и у края лощины стали проступать стволы берез. Тогда на увале ударило орудие. Снаряд разорвался где-то у бровки. Через минуту второй, правее. Потом третий.

Буров поднял голову от костра.

— Пристреливаются, — сказал он.

К пяти японцы били по террасе из стольких орудий, что выстрелы на увале сливались. Вчера их было явно меньше. Разрывы ходили по бровке и по лесу за ней. Полевые отвечали, но реже.

Больше всего доставалось нашей артиллерии. Место японцы нащупали верно, но часть снарядов перелетала подъем. Один разорвался на склоне лощины, шагах в ста от сарая. Шрапнель лопнула над ручьем, и пули застучали по корью на крыше. Лошадь у второй подводы вскинулась и повалилась на бок: пуля ударила ей в шею. Возчик сидел рядом на земле и держал ее за голову, пока она не затихла.

Подводы я велел отвести под крутой берег, к самому ручью. Туда снаряд мог упасть разве что отвесно. Мертвую лошадь выпрягли. Буров посмотрел на нее, потом на меня и молча пошел за запасной.

От складов еще никто не вернулся. Раньше девяти я возчиков и не ждал.

Раненые пошли с шести. Первыми принесли артиллеристов с подъема. Одному осколок разворотил бедро спереди, выше колена, и кто-то из расчета наложил ему жгут. Под жгутом лежала записка, цифры корявые: «5 ч. 50 м.». Я посмотрел на часы. Жгут стоял сорок минут.

Я ослабил его. Кровь пошла темная, без толчков, из всей раны сразу. Жгут здесь был не нужен вовсе. Я туго заложил рану марлей с мазью, до самого дна, и наложил сверху давящую повязку. Кровь остановилась.

— Зря затягивали? — спросил артиллерист. Он был бледный и злой.

— Правильно затягивали. Лучше зря, чем поздно.

Второму, наводчику, шрапнельная пуля пробила спину под лопаткой и застряла. Дышал он без пены и без свиста, пульс держался. Пулю я трогать не стал.

Около восьми обстрел оборвался. Почти сразу на террасе затрещали винтовки, гуще, чем вчера, и пушки на подъеме перенесли огонь на марь. Пулеметы у гати вступили следом и замолкали реже.

Теперь раненых несли не переставая. Я перевязывал, Пичугин подавал, а Буров с двумя дружинниками разносил под брезент тех, кто не мог идти сам.

— Лезут, ваше высокоблагородие, — сказал солдат с простреленным предплечьем, пока я его бинтовал. — Сегодня не по гати. По всей мари, цепь за цепью, по кочкам. Кое-где к самой бровке подползли, шагов на двести. У правого пулемета вода в кожухе кипит, дружинники ему котелками таскают.

Стрижак прискакал около половины девятого. Конь под ним был в мыле, а сам он в грязи по пояс. С седла он не слез.

— Справа идут, Вадим Александрович. По покосной. Не разъезд и не двадцать человек, как вчера. Пехота, взвод за взводом. Голова уже на склоне, где тропа от опушки в лес поднимается. Полковнику я доложил.

— А слева?

— Слева ничего не знаю. Мои там с ночи. Никто еще не приезжал.

* * *

Историческая справка

Во время Русско-японской войны (1904–1905) княжна Вера Игнатьевна Гедройц совершила переворот в военно-полевой хирургии, впервые в мире массово и успешно применив раннюю лапаротомию (вскрытие брюшной полости) при проникающих огнестрельных ранениях живота.

До ее новаторской работы мировой медицинский стандарт предписывал исключительно консервативное лечение таких травм. Врачи считали хирургическое вмешательство в брюшную полость в антисанитарных полевых условиях верным смертным приговором из-за неизбежного перитонита. Раненому давали морфий, обеспечивали абсолютный покой, запрещали пить и есть, фактически оставляя шансы на выживание на волю случая.

Добровольно отправившись на войну, Гедройц стала хирургом санитарного поезда Российского Красного Креста.

Что она сделала:

Мобильная операционная: Она специально переоборудовала один из железнодорожных вагонов в операционную, максимально приблизив хирургическую помощь к линии фронта.

Раннее вмешательство: Вместо пассивного наблюдения она начала оперировать раненых в первые часы после ранения, физически устраняя повреждения — останавливая внутренние кровотечения и ушивая перфорации кишечника.

Беспрецедентная статистика: В сложнейших фронтовых условиях она успешно провела лапаротомию 183 пациентам. Точных данных нет, но известно, что абсолютное большинство прооперированных выжило. Процент выживаемости оказался невероятно высоким для того времени.

Собранные ею результаты и статистика выживаемости были представлены Обществу военных врачей и оказались настолько убедительными, что разрушили устоявшуюся догму. Российская армия официально изменила медицинские протоколы, перейдя к активному хирургическому вмешательству при ранениях живота.

Для сравнения: медицинские службы западных армий (включая британскую и французскую) признали эту необходимость и перешли к аналогичной практике только спустя 10 лет — уже в разгар Первой мировой войны.