Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита - Страница 35

Княгиня Белова слушала молча, оглаживая пальцами край скатерти. Она была удивлена не меньше хозяев. И про себя мысленно воздала хвалу Богу, что в свое время, в отличие от покойного мужа, не стала продолжать ссору с Винокуровыми, а пошла на примирение. Теперь эта тихая, почти неловкая встреча за рождественским столом оборачивалась совсем иной выгодой.

Когда первые страсти улеглись, празднование Рождества вернулось в привычное русло. Мальчики снова затеяли спор, кому достанется последний пирожок, Людмила поднялась, чтобы принести из гостиной карты для вечерней игры, а Ольга Алексеевна распорядилась подать еще чаю. Только теперь во всех разговорах, за всеми тостами и смехом нет-нет да и всплывало имя Романа, и пустое место за столом уже не казалось таким пустым.

26 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утро после Рождества выдалось серым и тихим, будто город, отгуляв праздник, никак не мог проснуться. За окном медленно, без ветра, падал снег, и в кухне, где мы собрались к завтраку, было зябко оттого, что печь только растопили.

Анна вышла уже собранная. Настя сидела за столом, придвинув к себе чашку с чаем, и молча смотрела, как сестра затягивает перчатки. Утренний свет падал на ее лицо, и оттого оно казалось бледнее обычного.

— Ты бы хоть позавтракала, — предложила она.

— Успею, — Анна повернулась к зеркалу у двери, поправила шляпку. — Мне на фабрику надо, сегодня обычный рабочий день.

Настя поджала губы, но промолчала. Ей все еще тяжело давался отъезд сестры.

Я стоял у окна и молчал. Вмешиваться в этот разговор не стоило: сестры должны были договориться сами.

Александра подошла к самому отъезду Ани. Софья осталась в комнате — ее сморил сон после вчерашнего вечера, и будить девочку не стали. Александра была уже не в вечернем платье, а в простом сером капоте, и от этого казалась старше и строже.

Настя отставила чашку и поднялась. Подошла к сестре, остановилась в шаге, будто не зная, что делать с руками.

— Пиши, — сказала она. — Хотя бы через день.

— Тогда уж через два, — Анна улыбнулась. — Мне же надо что-то рассказывать, а не только про то, что я поела.

Настя фыркнула, но губы ее дрогнули. Они обнялись — коротко, крепко, будто расстаются на долгое время.

Я вышел проводить Анну к саням. Морозный воздух ударил в лицо, снег скрипел под ногами. Извозчик, закутанный в тулуп, сидел на облучке неподвижно, как сугроб, и только пар от дыхания выдавал в нем живого человека.

— Ты не стесняйся к нам обращаться, если что случится, — сказал я, подавая ей руку.

— Не переживайте, все будет хорошо, — Анна устроилась в санях, поправила полость. — Вчера был прекрасный вечер, мне понравилось.

Она улыбнулась, но улыбка вышла какая-то взрослая, без прежней бесшабашности. Сани тронулись. Анна подняла руку в перчатке — не то прощаясь, не то отмахиваясь — и через минуту ее скрыла снежная мгла.

Я вернулся в дом. В столовой уже хозяйничала Настя: убрала со стола, велела подать еще горячей воды и теперь стояла у двери, что-то вполголоса объясняя Александре. Обе обернулись на мой шаг.

— Я забираю Александру, — объявила Настя тоном, не терпящим возражений, словно я собирался с ней спорить. — Будем смотреть платья.

— Зачем? — спросил я не из желания возразить, а просто для удовлетворения любопытства.

— Затем, что негоже ей ходить в том, в чем она приехала. Оно добротное, но из нее все соки выпило. И Софье нужно что-то теплое, а то зима в разгаре, а у девочки одно выходное.

Александра вспыхнула.

— Мне неловко. Вы и так…

— Даже не начинай, — перебила Настя. — Это не подачка. Я хочу посмотреть, что можно перешить, а что проще сшить заново. От тебя требуется только стоять и не спорить.

Она улыбнулась, и Александра — после короткой заминки — улыбнулась в ответ. Эти две женщины, еще вчера едва знакомые, за пару дней нашли какой-то общий, понятный только им язык, и теперь разговаривали так, будто знали друг друга давно.

Они ушли в спальню, и я остался один.

Но мне это было лишь на руку. Торжества позади, все остальное можно отложить — пора приниматься за реформу.

Черновик моей работы был составлен еще во время беседы с Самариным. Несколько исписанных листов, которые стоило оформить хотя бы в какую-то стройную систему. Тут же в столе находились переписанные мной в департаменте статистические таблицы и данные по Саратовской губернии, с загнутыми углами и пометками на полях. Курьер с саратовскими цифрами еще в дороге, но Елена Павловна права: ждать его — непозволительная роскошь.

Я снял сюртук, повесил на спинку стула, закатал манжеты рубахи. Уселся, придвинул к себе чистый лист и обмакнул перо.

Работа предстояла большая. Чтобы не утонуть в ней с первых же строк, я решил разбить черновик на главы — как разбивают книгу, в которой каждая часть должна сама вести к следующей.

Первая глава — самая скучная и самая необходимая. Фундамент, на котором будет стоять все остальное.

Я вывел наверху листа: «Глава первая. О числе крестьян, состоящих в крепости по Саратовской губернии, о распределении их по роду повинности и о сумме, потребной для единовременного выкупа».

Потом откинулся на спинку стула и перечитал написанное. Выходило тяжело, по-канцелярски, но черновик и не должен был блистать слогом — с него только начиналась работа, а не заканчивалась. Потом я отшлифую, перепишу набело, чтобы читалось ровно и без лишнего скрипа.

Я взял статистические таблицы и начал сводить их в единый порядок.

Цифры ложились на бумагу медленно, одна к одной. Всего крепостных в Саратовской губернии — по последней ревизии — более трехсот тысяч душ мужского пола. Я не стал переписывать бездумно, а искал за каждой строкой живую картину, и она проступала: вот оброчные крестьяне, которые годами не видят помещика и откупаются от него деньгами; вот барщинные — те, что гнут спину на господской пашне три, а то и четыре дня в неделю.

Из трехсот с лишним тысяч на оброке сидело чуть больше половины. Остальные — на барщине. Были еще дворовые, приписанные к усадьбам, но их я вынес отдельной строкой: с ними разговор особый, их в общую артельную схему не втиснешь.

Дальше я перешел к стоимости.

В Саратовской губернии средняя цена крепостной души колебалась от ста до двухсот рублей серебром — смотря по земле, по уезду, по тому, сколько работник мог принести дохода. Я взял среднюю — сто пятьдесят рублей за душу, оговорившись на полях, что это именно средняя, а не твердая цена, и что по уездам она будет гулять.

Потом перемножил.

Триста тысяч душ по сто пятьдесят рублей — это сорок пять миллионов рублей серебром. Я вывел цифру и долго смотрел на нее. Сорок пять миллионов. Для казны сумма огромная, но не разорительная, если растянуть ее во времени. А вот если потребовать все разом — не вытянет никакое государство.

Я подчеркнул итог двумя чертами и приписал сбоку: «При единовременном выкупе всех крестьян губернии казне потребно около сорока пяти миллионов рублей серебром. Сумма сия есть бремя для казны непосильное, ежели производить выкуп разом и звонкой монетой».

Это был мой первый тезис. С него я и начну потом, когда сяду перед комиссией: разом — нельзя. Но можно иначе.

За окном скрипнул снег — прошел дворник с лопатой. Я поднял голову, проводил его взглядом и снова склонился над листом.

Первая глава была готова. Сухая, цифровая, без единой смелой мысли. Но без нее не двинуться дальше: пусть сначала увидят масштаб, а потом уже я покажу, как этот масштаб обуздать.