Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита - Страница 20

В дверях послышался шорох, и в комнату бочком проскользнула Софья. Заспанная, в ночной рубашке до пят, с примятыми волосами. Она остановилась у кресла и серьезно уставилась на нас.

— Можно я с вами? — спросила девочка тихо.

В прошлый раз она не спрашивала. Но видимо своим детским чутьем уловила, что что-то изменилось в воздухе, и стала более робкой.

— Конечно, можно, — Настя поманила ее рукой. — Иди сюда, становись рядом.

Софья подошла и встала так, чтобы видеть нас обоих. Лицо у нее было сосредоточенное, как у щенка, который учится новой команде. Я начал с простых движений: подъем рук, наклоны, повороты. Девочка старательно повторяла, пыхтя и хмуря брови, и это было до того потешно, что на миг я забыл о вчерашнем.

— Руки выше, Софья, — подсказывал я, не сбиваясь с ритма. — Вот так. А теперь приседаем.

Она приседала, держа спину прямо, как я показывал, и пару раз чуть не завалилась. Настя тихо смеялась, но так, чтобы не смущать девочку.

— У тебя получается, — ободряюще сказала Настя, и Софья расцвела от этой похвалы.

После зарядки я отправился умываться, а когда вышел к завтраку. Александра уже сидела за столом. Вид у нее был бледный, под глазами залегли тени, но держалась она ровно — так же, как вчера, когда говорила о своем прошлом. Увидев меня, она опустила взгляд в тарелку.

Завтрак прошел почти в молчании. Настя, чувствуя натянутость, несколько раз пробовала завязать легкий разговор — о погоде, о том, что Софья сегодня удивительно бодрая. Я отвечал односложно, Александра и того меньше. В голове же моей с каждым глотком остывающего чая все отчетливее вырисовывалась одна мысль.

Скрыть правду от Елены Павловны надолго не получится. Да, наверное, и не стоит. Вчера я это понял, а за ночь успел додумать: лучше самому первым все рассказать. Не выложить все подряд, а подать так, как нужно мне — не как скандальную историю, а как обстоятельство, с которым мы вынуждены считаться. И уж точно не привозить Александру в салон прежде, чем великая княгиня узнает от меня то, что я сочту нужным.

Решение пришло еще до того, как я допил чай.

— Я поеду в Михайловский дворец заранее и один, — сказал я, поставив чашку на блюдце. — В обед.

Настя подняла глаза. Александра напряглась, но не посмотрела на меня.

— Я поговорю с Еленой Павловной наедине, — продолжил я. — И уже после этого решим, стоит ли вам приезжать в салон.

— А если она спросит, почему ты без нас? — тихо спросила Настя.

— Обязательно спросит, — кивнул я. — Но что-то таить именно от нее нет смысла. Я смогу ее убедить, чтобы история Александры не вышла дальше этих стен и ушей Ее Высочества. По крайней мере, я постараюсь.

Повисла пауза. Александра так и не подняла взгляд, но я видел, как дрогнули ее пальцы, лежавшие на скатерти.

— А если она не захочет нас видеть после твоего рассказа? — спросила она едва слышно.

— Тогда останетесь дома, — ответил я спокойно. — Зато это исключает неприятные неожиданности для нас. Сначала поговорю я, и только потом приедете вы, если Елена Павловна даст добро. Так будет честнее для всех.

Обе молчали. Настя кивнула медленно, как бы соглашаясь с неизбежным. Александра сжала губы, но тоже едва заметно наклонила голову.

— Хорошо, — выговорила она. — Спасибо, что не гоните нас… не сейчас.

— Я не подлец, — сказал я, поднимаясь. — И чем скорее я узнаю, насколько все сложно, тем быстрее мы поймем, как быть дальше.

До обеда оставалось еще несколько часов, и я не собирался терять их даром. Прежде чем собираться во дворец, я прошел в кабинет, сел к столу и выдвинул ящик, где лежала чистая бумага.

Телефон.

Эта идея пришла мне в голову на днях, да так и засела там. И очень хотелось воплотить это удобство в жизнь уже здесь. Но я не инженер, и моих знаний хватало лишь на общее устройство: звук — это колебания воздуха, их можно превратить в колебания электрические, а затем обратно. Металлы проводят ток, угольный порошок меняет сопротивление под давлением. Все эти воспоминания о принципах работы телефона, стали следствием работы подсознания. Где-то я что-то слышал в прошлой жизни, читал в разных блогах или мимолетно ухватил из передачи по телевизору. Факт в том, что мой мозг, пытаясь решить задачу с чего бы начать, сейчас выдавал все в виде смутных образов и воспоминаний. Но для нынешнего, 1859 года, даже такие обрывки могли стать откровением. Той точкой отсчета, с чего начнется работа над конкретным техническим прибором.

Я уже говорил с Костовичем и знал, к кому обращусь с этой темой. Потому первым делом написал записку Шпаковскому и назначил встречу на завтра, на раннее утро. Писал коротко, без лишних слов: есть разговор о техническом деле, которое может быть вам интересно. Просил не отказать и назначить время.

Запечатав записку, я кликнул Тихона. Тот явился быстро, словно ждал за дверью.

— Отвези это инженеру Шпаковскому, — сказал я, протягивая конверт и продиктовав адрес. — Дождешься ответа. Если не застанешь — приткни записку к двери и возвращайся.

— Будет исполнено, барин, — кивнул Тихон и исчез так же быстро, как появился.

Я проводил его взглядом и снова повернулся к столу. Пока он будет в дороге, у меня есть время привести в порядок все, что я помню о телефонной связи.

Достав чистый лист, я макнул перо в чернила и замер на секунду, собирая мысли. Потом вывел сверху: «О передаче речи на расстоянии посредством электричества».

Мысль, что все это я сейчас пишу для человека, который, возможно, станет первым изобретателем телефона на два десятка лет раньше, чем это случилось в моем прежнем мире, заставила сердце биться чаще. А затем я принялся записывать.

Писал я быстро, боясь упустить мысль, и перо то и дело цеплялось за бумагу. Первым делом я записал сам принцип: речь — это колебания воздуха. Если перед ртом говорящего поместить тонкую перепонку, звуковые волны заставят ее дрожать. Эту дрожь можно передать другой перепонке на расстоянии через электричество. Я смутно помнил, что ток в проводе должен заставлять мембрану в приемнике колебаться с той же частотой, и тогда из нее снова родится звук.

Слова ложились на бумагу неровно, иногда я зачеркивал целые фразы и писал их заново. В голове всплыло слово «угольный микрофон», но я не был уверен, что правильно понимаю его устройство. Кажется, угольный порошок под давлением менял сопротивление, и это позволяло превращать колебания в электрический сигнал. Я так и записал: между угольной пластинкой и тонкой металлической мембраной насыпан мелкий угольный порошок; когда мембрана колеблется, порошок то сжимается, то ослабляется, и ток меняется.

Рука остановилась. Я подумал: а как все это объяснить инженеру так, чтобы он не счел меня фантазером? Шпаковский — человек практический, он привык иметь дело с металлом и чертежами. Когда я рассказывал ему о двигателе, то упор делал на то, что прототип уже построен. Не мной, но это было и не важно. Я верил в то, что говорю, верил, что двигатель можно создать прямо сейчас, чуть ли не на коленке. С телефоном ситуация иная. Тут такой убежденности у меня нет, и инженер это обязательно почувствует. Значит, действовать нужно иначе, подводить к мысли о возможности такого изобретения исподволь. Спросить, возможно ли вообще передать звук по проводу, и не подсказать ли ему идею? Нет, Шпаковский не из тех, кто любит загадки. Ему нужен ясный разговор. Придется изложить принцип, но не как единственно верное решение, а как некий опыт, из которого может вырасти нечто большее.

Я сделал пометку на полях: «Говорить осторожно. Сначала испытать на простом опыте». И продолжил записывать.

Про провод. Медная проволока проводит ток, это я знал твердо. Нужна батарея — источник постоянного тока. В качестве источника подойдет совсем слабый, лишь бы его хватало, чтобы ток шел по проводу и в приемнике двигал мембрану. Я набросал простейшую цепь: батарея, провод, передающая часть с угольным микрофоном, приемная часть с катушкой и железным сердечником. Наверное, катушка и сердечник — это то, что нужно: когда ток меняется, магнитное поле дергает сердечник, он ударяет о мембрану, и она рождает звук.