Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита - Страница 10

Все эти мысли пронеслись в голове за секунду. Я успел подавить первое побуждение — возразить сразу, при всех — и произнес как можно ровнее:

— Благодарю. Я тронут, что вы решили участвовать. К слову, ваш портрет готов. Я, правда, не взял его с собой — никак не думал вас сегодня встретить, но если будет возможность, заберите позже, он уже просох.

Венявский расплылся в улыбке:

— Польщен. Непременно загляну на днях.

Рубинштейн, наблюдавший за нами со стороны, хлопнул в ладоши:

— Господа, репетиция!

Труппа зашевелилась быстрее. Инструменты были настроены в минуту — было видно, что без меня они без дела не сидели и прекрасно сыгрались. Я встал в центре, лицом к воображаемой публике, и кивнул варганщику: начинаем с первой. Тот затянул ноту на своей необычном инструменте, затем вступили гитары, и зал наполнился тяжелым, размеренным звуком «Петропавловска».

А вскоре включилась и скрипка. Венявский вплел свою партию с первых же тактов, красиво, безупречно, но — я почувствовал это мгновенно — она скругляла острые углы. Мелодия, которая задумывалась как бой на грани жизни, грохот пушек и лязг стали, стала мягче, плавнее, словно обернулась бархатом. Если у меня и были раньше сомнения — может я что-то не учел и в новой обработке песня действительно станет лучше, то сейчас они рассеялись. Я допел первый куплет и остановил репетицию.

Когда я поднял руку, в зале повисла тишина. Венявский опустил скрипку и посмотрел на меня внимательно.

— Генрик, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без тени обиды, — вы играете бесподобно. Но эта песня… она требует жесткости. Скрипка делает ее слишком певучей. Боюсь, для этих двух композиций нам лучше обойтись без нее.

Я ожидал чего угодно — обиды, возражения, холодности. Но Венявский только кивнул и убрал смычок в футляр.

— Я понимаю, — сказал он спокойно. — Сам слышал, как меняется звук. Честно говоря, я говорил о том же Антону Григорьевичу, но он настаивал.

Я перевел взгляд на Рубинштейна. Тот стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня с непроницаемым выражением лица. Угадать, рад ли он моей реакции, ожидал ли ее, и вообще — что чувствует сейчас, было невозможно.

— Антон Григорьевич, — начал я, — я ценю стремление украсить звучание, но…

Он не дал мне договорить:

— Вам решать, Роман Сергеевич. Вы автор. Я свое предложение сделал, теперь дело за вами.

И все. Ни спора, ни нажима. Я даже немного растерялся — настолько легко все разрешилось. Неужели мои предположения верны, и он таким образом подстраховывается на будущее? Ладно, пока мне не до Рубенштейна. Надо все же провести репетицию, но в изначальном варианте песни. Венявский, впрочем, никуда не ушел: остался стоять у стены, скрестив руки и с интересом наблюдая за дальнейшей работой.

— Есть еще одно дополнение, — вдруг подал голос Антон Григорьевич, когда я уже собирался вернуться к репетиции. — Офицерский хор. Я взял на себя смелость пригласить их для «Гангута». В нужных местах они подхватят припев.

Я задумался на секунду — и кивнул. Это я и сам думал сделать, но все руки не доходили. Даже хорошо, что Рубинштейн взял это «улучшение» на себя. Хор позволит усилить эффект, придать песне объем в нужных местах. Пусть остаются.

Следующий час пролетел как один миг. Мы прогнали обе песни — сперва по частям, потом целиком, добиваясь единого дыхания. Завадский попадал в такт безупречно, гитары сплетались и расходились, контрабасы держали низ, и я чувствовал, как с каждым прогоном волнение уходит, уступая место сухой собранности. Тело вспомнило, что такое сцена. Голос слушался.

Потом в дверях возник дворецкий. Сухой, прямой, в расшитой золотом ливрее, он выждал паузу между песнями и объявил:

— Через четверть часа ожидается прибытие гостей.

Сердце у меня пропустило удар. Я вытер ладони о брюки — незаметно, как мне казалось — и оглядел зал. Пока мы репетировали, слуги уже расставили стулья. Теперь они стояли ровными рядами, обитые темно-красным бархатом, и от этой чинной, парадной пустоты становилось немного не по себе.

Музыканты переглянулись. Ульян Игоревич поправил металлические тарелки и замер. Тишков хрустнул пальцами, разминая руки. Бродников поднялся со своего стула и одернул сюртук.

Первые гости начали собираться почти сразу. Я стоял у края сцены и наблюдал, как зал постепенно заполняется. Военные мундиры — морские и гвардейские, белые и темно-синие, с золотым шитьем. Статские — в черных фраках, при орденах. Несколько сановников я узнал: вон тот, с бакенбардами, кажется, из морского министерства; этот, с лысиной и острым носом — кто-то из Сената. Все — люди государева круга. Все — те, кто постоянно находится при императоре по малейшему поводу и без.

Венявский подошел ко мне и встал рядом, тоже глядя в зал.

— Не смотри на них, — сказал он негромко. — Смотри на меня. Или на контрабас Григория Лукьяновича — он достаточно велик, чтобы заслонить первого министра.

Я усмехнулся. Шутка была нехитрой, но помогла — отпустило. Я расправил плечи и повернулся к своей труппе.

— Ну что, господа, — сказал я. — С богом.

Где-то в глубине дворца, далеко, но уже различимо, зазвучали шаги. Множество шагов, сливающихся в один гул. Император приближался.

Мраморный дворец

Император Александр II прибыл в вотчину своего младшего брата в третьем часу пополудни. Морозный воздух еще держался в складках его шинели, когда он, сбросив ее на руки адъютанту, прошел в вестибюль, где его уже встречал сам хозяин дворца.

Константин Николаевич, великий князь, генерал-адмирал и морской министр, ждал его у подножия белой мраморной лестницы. Он был в морском мундире, при орденах, и держался с той особенной, чуть насмешливой почтительностью, какую позволял себе только младший брат.

— Государь, — Константин склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет, но глаза его блестели живым, нетерпеливым огнем. — Рад, что вы нашли время.

— Ты так настойчиво приглашал, Константин, что я заподозрил неладное, — Александр усмехнулся одними уголками губ. — Что за самородка ты, говоришь, откопал?

— Будет справедливо упомянуть, что откопал его не я, а Николай Карлович. Но я успел оценить его талант. Вскоре все увидишь сам. Вернее, услышишь, — Константин развернулся и повел брата через анфиладу залов. Звук их шагов — мягкий, приглушенный ковровыми дорожками — разносился под высокими сводами. — Молодой человек, дворянин из провинции. Сочинил несколько песен, две из которых, смею думать, заставят наших моряков выпрямить спины.

Александр ничего не ответил. Он шел чуть позади брата, заложив руки за спину, и мысли его текли по привычному, давно проторенному руслу забот.

Крестьянский вопрос. Два слова, за которыми стояла судьба империи. Проект реформы, который уже неоднократно подвергался правкам. Особенно недовольны первым вариантом были помещики, под чьим давлением и пришлось отдать проект на доработку редакционной комиссии. Освободить крестьян значило перекроить всю земельную, хозяйственную, судебную систему — и перекроить так, чтобы не обрушить страну в хаос. Помещики роптали, чиновники саботировали, а он, император, должен был найти тот единственный путь, который примирит свободу с порядком.

И при всем при этом — международная изоляция. Крымская война, проигранная — горько, хоть и не позорно — оставила Россию без главного ее южного флота. Парижский трактат, подписанный четыре года назад, вычеркнул Черноморский флот из числа военных сил Европы: России запрещалось иметь на Черном море военные суда, арсеналы и верфи. Державы, еще вчера бывшие союзниками, теперь смотрели на нее с плохо скрытым торжеством.

Александр помнил лица моряков, когда в Севастополе читали условия мира. Помнил глухое молчание в строю — хуже любых проклятий. С тех пор боевой дух флота, да и всей армии, держался не на победах, а на одном лишь чувстве долга. И долг этот требовал подкрепления — словом, музыкой, примером. Всем, что могло бы сказать: мы не сломлены.